Саймон Терни - Калигула

Мы с Друзиллой и Калигулой продолжали жить на вилле Ливии. Причем брат так официально и оставался ребенком, без мужской тоги и без опасных обязанностей, прилагающихся к ней. Несмотря на его прагматический взгляд на вещи, который так разочаровал меня на свадьбе, брата пришлось чуть не силой удерживать во время одного из визитов Агриппины и ее мужа, потому что Пина была не только в синяках, но и со свежим шрамом на шее. Она объяснила травму неловким обращением с ножом для фруктов. Никто ей не поверил, а Агенобарб даже не скрывал самодовольной ухмылки. Калигула под каким-то предлогом покинул семейное собрание, бормоча под нос злобные ругательства.

Друз тоже жил с нами на вилле Ливии, но с разрешения императора он женился на Эмилии Лепиде, сестре нашего друга, который по-прежнему проводил у нас много времени и ходил вокруг Друзиллы, как щенок с высунутым языком. Молодая жена и необходимость изображать верноподданного не позволяли Друзу мстить за побои нашей сестры мерзкому Агенобарбу.

Жизнь в доме великой римской матроны могла бы принести нам много радости, но арест матери и Нерона бросал на все мрачную тень. Они по-прежнему находились в семейном доме на Палатине, оторванные от нас, и ждали какого-то вердикта от префекта претория. Наконец в начале следующего года, когда стаял снег, император одобрил решение Сеяна.

– Изгнание? – повторила я, отказываясь верить в то, что слышу.

Калигула кивнул. С непроницаемым лицом он дочитывал депешу из дворца.

– На разных островах. Пандатария и Понтия.

Внезапно он ощерил зубы в зверином оскале и отшвырнул письмо на стол. Опасливо поглядывая на брата, я дотянулась до письма и перечитала сообщение.

– Ну, изгнание – это еще не самое худшее, – пропищала я; оставалось только цепляться за любую, даже самую слабую надежду. – На протяжении веков множество великих людей возвращались из изгнания. Например, Цицерон. Или Марий.

– Дни Мария и Цицерона давно миновали, сестра, – обронил Калигула; его взгляд неустанно рыскал по маленькому зимнему таблинуму, хотя мы сидели там одни, да и на прабабушкиной вилле, как мне казалось, было относительно безопасно. – Сенат не отменит изгнание матери, как сделал это в случае с Цицероном. И Нерон не пойдет маршем на Рим, подобно Марию. Они одиноки и беззащитны, а пока император отсутствует, марионетками в Риме управляет Сеян. И не изгнанием он карает мать и брата. Это всего лишь первая, подготовительная стадия медленного и беззвучного смертного приговора.

Мой мозг просто-напросто отказывался воспринимать его слова.

– Но мы видели, как Сеян… как его преторианцы убивают людей. И довольно часто. Уж если бы он захотел убить их, то…

– Если бы он убил жену Германика и ее сына, наследника императорского трона, то поднялся бы шум. Сеян могущественный человек – самый могущественный в Риме, но даже для него подобный скандал не прошел бы бесследно. Нет, сначала он уберет своих врагов куда-нибудь подальше, так что о них позабудут, и вот тогда они тихо и без лишнего шума умрут.

Калигула встал и вышел из комнаты, а я вдруг осознала, что значит остаться в вынужденном одиночестве изгнания.

С тех пор я часто плакала.

Вплоть до последней весны нашего пребывания на вилле моя прабабка Ливия, все видящая и все понимающая, пыталась поднять мне настроение – знакомила с бесконечной чередой женихов и интересовалась, не приглянулся ли мне кто-нибудь из них. Мать никогда бы не стала об этом спрашивать, и мнения Агриппины о ее будущем муже никто не узнавал. Нет нужды говорить, что ни один жених меня не заинтересовал. Разумеется, Ливия отмела самых алчных, бесталанных, жестоких и распущенных, но даже те, что остались, – а это были лучшие юноши Рима – не привлекли моего внимания. Разве могла я допустить хотя бы мысль о том, чтобы уйти из своей семьи в чужую, когда наш род угасал на глазах и оказался на грани исчезновения?

С наступлением лета наша прабабка совсем одряхлела. Казалось, ее тело больше не хочет жить, хотя ум, острый язык и едкий сарказм никуда не делись. Скорее наоборот, в те дни она была особенно прямолинейна и беспощадна в суждениях, отчего заметно поредела толпа важных посетителей виллы, зато Калигула ловил каждое ее слово и перенимал язвительный склад ума, что в дальнейшем принесло ему немало проблем. Думаю, если бы нас не заставили поселиться в доме прабабушки, судьба Калигулы сложилась бы по-другому.

К Ливии приглашали лучших врачей Рима. Она отказывалась прислушиваться к врачам-иудеям, поскольку считала их нечестивцами, не признающими истинных римских богов, греки, на ее взгляд, были безнравственными, а от египтян несло Марком Антонием и иже с ним. То есть принимала она советы только лекарей – уроженцев Рима, но всем известно, что они заметно уступают грекам, иудеям и египтянам в искусстве излечения. Итак, наша прабабушка медленно угасала.