Саймон Терни - Калигула

– По приказу Луция Элия Сеяна, префекта претория, правой руки императора, я прибыл сюда для ареста Випсании Агриппины и ее сына, трибуна Нерона Юлия Цезаря Германика.

Охватившая меня паника вознеслась на новую высоту. Нет, этого не может быть, это ошибка!

– Чепуха! – отрезала мать. – Я была женой родного племянника императора и не признаю ничью власть, кроме его. И уж точно не признаю власть Сеяна. Возвращайся к своему начальнику и скажи ему, что я подчинюсь только приказу с печатью Тиберия.

Около меня и сестер вдруг оказался Калигула, он раскинул над нами руки, словно желая защитить нас троих от этого человека. И по сей день я уверена, что в тот миг он готов был пойти на меч преторианцев, лишь бы спасти нас. Но не мы были нужны преторианцу.

– Госпожа, Сеян обладает властью императора во всех делах, – свинцовым тоном заявил преторианец. – Ты исполнишь приказ и пойдешь с нами по доброй воле, вместе со своим сыном Нероном, или нам придется применить силу. Это будет недостойно и очень неприятно для всех нас. Я призываю тебя подчиниться.

И вновь мать, исполненная благородного величия, открыла рот, чтобы возразить ему, но рядом с ней встал Нерон.

– Спокойно, мама. – Он обратился к преторианцу: – В чем нас обвиняют?

– Вам обоим предъявляются обвинения в многочисленных преступлениях и измене по закону об оскорблении величия.

– Ба! – фыркнул Нерон. – Это же смешно. Последние четыре года я провел на границах империи, сражаясь с врагами императора. Да у меня просто времени не было на измену, не говоря уже о желании ее совершать. А моя мать вообще всю себя посвятила воспитанию детей! Да наш защитник этими обвинениями подотрет пол в базилике.

Преторианец едва заметно прищурил глаза:

– Никакой защиты не будет. Вас обоих приказано доставить в ваш семейный дом на Палатине, где вам предстоит находиться под арестом до тех пор, пока префект не определит меру наказания.

Снова мать хотела ответить, и снова Нерон опередил – он стремился удержать ситуацию под контролем.

– Мама, проявим терпение. Если мы должны оставаться в доме на Палатине, то что ж, это допустимо. У нас будет время подготовиться к слушанию дела в базилике и отослать императору прошение. – Командиру преторианцев он сказал: – Уберите оружие. Мы пойдем с вами добровольно.

Нам, онемевшим от непостижимости происходящего, оставалось только смотреть, как мать и Нерона под конвоем ведут в сердце города. Старший преторианец задержался на мгновение. Его подозрительный взгляд скользнул по пятерым младшим детям: трем девочкам, Калигуле и Друзу.

Из всех несчастий, выпавших на мою долю, тот момент был одним из худших. Я глядела вслед уходящей матери, навсегда запечатлевая в памяти каждую деталь ее образа. Ее поступь, в которой даже при столь сокрушительных обстоятельствах чувствовалась царственная гордость. Ее высоко поднятую голову с аккуратно заколотыми на затылке волнистыми волосами. Простоту ее белой туники под охряной столой, подчеркнутую темно-синей паллой. Ее природное изящество… Набежавшие слезы затуманили мне глаза.

– А нам что теперь делать? – ядовито поинтересовался Друз у преторианца.

– Префект распорядился, чтобы вы были отделены от вашей матери. Вам не позволено посещать семейный дом на Палатине, а вилла за Тибром с этого момента изъята до тех пор, пока не будет принято решение о ее дальнейшей судьбе. Тебе и младшим детям предписано поселиться на вилле госпожи Ливии.

Друз медленно кивнул. По его лицу мы отчетливо видели, что он едва сдерживается, чтобы не ответить преторианцу, но брат понимал, куда приведут любые возражения. А преторианец развернулся и небрежно зашагал по широкому коридору, оставленному в толпе ушедшими солдатами.

– Мы напишем послание Тиберию, – твердо заявил Друз, – и привлечем именитых ораторов и виднейших адвокатов.

– Пользы не будет, – бесцветным тоном отозвался Калигула.

Мы все посмотрели на него, потом туда, куда был направлен его напряженный взор. Мне стало дурно.

Командир преторианцев пересек площадь, а там его поджидал тот самый центурион, который стоял на корабле вместе с нашими братьями. Деньги не переходили из рук в руки, воины обменялись только речами, однако сразу все стало понятно. Пожилой ветеран считается уважаемым гражданином, его показания станут весомым свидетельством в суде. В чем бы он ни обвинил моего старшего брата, каждое его слово станет гвоздем, вбитым в крест, на котором распнут Нерона.