Якоб Тик - Зигфрид

Жених и невеста сидели рука в руку под деревом, старый рыбак в глубокой задумчивости рядом с ними. Едва завидев пастера, они вскочили с мест и с радостными возгласами окружили его. Он же, без долгих слов, пожелал уединиться с женихом.

Увидев, что удивленный рыцарь медлит выполнить его желание, священник сказал:

— К чему терять время и говорить с вами наедине? То, что я собираюсь вам сказать, точно так же касается Бертальды и рыбака, и пусть они выслушают сразу то, что им надлежит выслушать, и чем скорее, тем лучше. Так ли вы уверены рыцарь Хегин, что ваша первая супруга действительно умерла? Я в этом сомневаюсь. Не буду более говорить о тех удивительных вещах, которые с ней происходили, да я и не знаю толком ничего об этом. Но вне всякого сомнения она была вам скромной и верной женой. И вот, последние четырнадцать ночей напролет она стояла у моего изголовья, ломая свои тонкие ручки и говорила со стоном: «Ах, останови его, святой отец! Я еще жива! О, спаси его тело! Спаси его душу!» — Я не мог понять, чего хочет ночное видение; но тут явился ваш гонец, и я поспешил сюда — не для того, чтобы обвенчать, а чтобы разлучить тех, кто не должен соединиться. Оставь ее, Хегин! Оставь его, Бертальда! Он еще принадлежит другой, и разве не видишь ты на лице его печать скорби об исчезнувшей супруге? Не очень-то похож он на жениха, а дух мой говорит мне, что если ты и не оставишь его, не видать тебе счастья и радости.

Все трое почувствовали сердцем, что патер говорит правду, но верить этому не хотели.

Даже старый рыбак успел настолько поддаться уговорам, что думал, все должно произойти только так, как они обсудили и порешили в последние дни.

Поэтому все они в гневной запальчивости напустились на священника, отметая все его предостережения, так что тот, наконец, покинул замок одолеваемый тревожными сомнениями и наотрез отказавшись от предложенного ночлега и трапезы. Хегин убедил себя, что священник — просто одержимый фантазиями чудак, и с наступлением дня послал в соседний монастырь за другим патером, который, не задумываясь, согласился обвенчать их через несколько дней.

«Светает» — шепнула золотая змея на ухо спящему Зигфриду.

То было в предрассветный час, уже на исходе ночи. Рыцарь в полусне лежал на своей постели. Когда он пытался заснуть по-настоящему, ему мешало какое-то странное чувство ужаса, отпугивавшее сон, ибо во сне человеку являются призраки. Когда же он всерьез пытался пробудиться, вокруг проносилось слабое дуновение, словно бы от лебединых крыльев, раздавался вкрадчивый лепет волн, вновь погружавший его в сладостную и зыбкую дремоту. Наконец, он все же, как видно, заснул, ибо ему почудилось, будто и в самом деле шелестящие лебединые крылья подняли его на воздух и под звуки нежного пения понесли далеко над морем и сушей.

— Лебединая песнь, лебединая песнь, — повторял он про себя, — это ведь значит смерть.

Но должно быть, она имела и другое значение. Ему вдруг показалось, будто он парит над Северным морем. И когда он взглянул вниз на воду, она превратилась в чистейший хрусталь, так что сквозь него просвечивало дно. Он страшно обрадовался, потому что разглядел там Савву, сидевшую под светлыми хрустальными сводами. Правда, она горько плакала и показалась ему очень грустной, совсем не такой, как в те счастливые времена, когда они жили вместе в замке особенно вначале, да и потом, незадолго до того злополучного путешествия по Рейну. Рыцарь успел подробно и с волнением припомнить все это, а между тем, Савва, как будто и не замечала его. Тут появился Кюли и стал бранить ее за слезы. Тогда она овладела собой и взглянула на него властно и надменно, так что тот испугался.

— Хоть я и живу здесь, под водой, — молвила она, — я все же принесла с собой свою душу. И потому имею право плакать, хоть тебе и невдомек, что значат такие слезы. И они — блаженство, как все блаженство для того, в ком живет верная душа.

Он недоверчиво покачал головой и сказал, немного подумав:

— И все же, племянница, ты подвластна нашим духам стихии и должна осудить и лишить его жизни, если он вступит в новый брак и нарушит тебе верность.

— До сей поры он еще вдовец, — сказала Савва, — и хранит любовь ко мне в своем опечаленном сердце.

— Но одновременно и жених, — злорадно усмехнулся Кюли, — дай срок, пройдет несколько дней, последует благословение священника, и тогда тебе придется подняться наверх и покарать двоеженца смертью.

— Я не смогу, — улыбнулась в ответ Савва. — Ведь я прочно замуровала колодец от себя и своих присных.