Якоб Тик - Зигфрид

— Милый, только не брани меня здесь, брани, кого хочешь, только не меня здесь! Ты же знаешь.

Действительно, его заплетающийся от гнева язык пока еще не произнес против нее ни одного слова. И вот она вытащила влажной рукой из воды чудесное коралловое ожерелье, которое так искрилось, что почти ослепило глаза присутствующих.

— Возьми, — сказала она, ласково протягивая его Бертальде, — это я велела принести тебе взамен потеренного, и не печалься долее, бедняжка.

Но рыцарь бросился между ними, вырвал ожерелье из рук Саввы и, швырнув его обратно в реку, яростно вскричал:

— Значит ты все еще водишься с ними? Отправляйся же к ним со всеми своими подарками, а нас, людей, оставь в покое, колдунья!

Бедная Савва устремила на него неподвижный взгляд, из глаз ее заструились слезы, рука, ласково подносившая Бертальде подарок, все еще оставалась протянутой. Потом она горько расплакалась, как плачет понапрасну и больно обиженное дитя. Наконец, она произнесла слабым голосом:

— Ах, милый друг, прощай! Они тебе ничего не сделают. Только храни мне верность, чтобы я могла защитить тебя от них. Но я должна уйти, уйти навек до конца этой юной жизни. О горе, горе, что ты наделал! О горе, горе!

И она исчезла за бортом. Бросилась ли она в воду, растеклась ли в ней, никто не знал — быть может, и то, и другое, а может быть ни то, ни другое. Только вскоре ее след растворился в реке. И лишь легкие всплески волн всхлипывали вокруг барки, и сквозь их лепет можно было явственно различить: «О горе, горе! Храни верность! О горе!»

А Хегин, обливаясь слезами, лежал на палубе, и вскоре глубокий обморок окутал несчастного своей спасительной тенью.

Первое время он только и делал, что плакал так же горько, как плакала бедная доверчивая Савва, когда он вырвал у нее из рук сверкающее ожерелье, которым она надеялась так мирно и полюбовно все загладить. И он протягивал руку, как она тогда, и снова начинал плакать, как она. В душе он тайно надеялся в конце концов насмерть истечь слезами; Бертальда плакала вместе с ним, и так они долгое время жили вдвоем в замке, чтя память Саввы и почти забыв о своей былой взаимной склонности. Но и в это время добрая Савва являлась Хегину во сне; она ласково и нежно гладила его и затем с тихим плачем удалялась, так что, проснувшись, он толком не знал, отчего были влажные его щеки — от ее ли слез или от его собственных.

Но сновидения эти с течением времени становились все реже, скорбь рыцаря все слабее, и все же он, быть может, никогда в жизни ничего другого и не пожелал бы, как вот так постоянно вспоминать Савву и говорить о ней, не появись неожиданно в замке старый рыбак, всерьез потребовавший возвращения своей дочери Бертальды. Ему стало известно об исчезновении Саввы, и он не мог потерпеть, чтобы Бертальда и далее оставалась в замке у неженатого мужчины.

— Ибо, — молвил он, — мне все равно, любит ли меня моя дочь или нет, но тут речь идет о чести, а там, где говорит честь, все остальное умолкает.

Намерение старого рыбака и зловещее одиночество среди опустевших покоев и коридоров замка, грозившее рыцарю в случае отъезда Бертальды, пробудило то, что успело заснуть и забыться в скорби по Савве: влечение Хегина к прекрасной Бертальде. У рыбака немало было возражений против предлагаемой свадьбы. Старик очень любил Савву и полагал, что никому ведь толком неизвестно, действительно ли она умерла. Но покоится ли ее недвижное, холодное тело на дне Рейна, плывет ли, гонимое волнами в океан, все равно — Бертальда повинна в ее смерти, и негоже ей занять место бедной изгнанницы. Однако рыцаря рыбак тоже искренне любил; просьбы дочери, которая теперь стала намного мягче и послушнее, ее слезы о Савве — все это соединилось вместе, и в конце концов, он, должно быть, дал свое согласие, ибо безропотно остался в замке; тотчас же был отправлен гонец за пастером, который в былые счастливые дни благословил Савву и Хегина, а теперь должен был освятить второй брак рыцаря.

Едва набожный старик прочел письмо рыцаря, как сразу же собрался в путь, торопясь добраться до замка еще скорее, чем добирался оттуда гонец. Когда у священника от быстрой ходьбы перехватывало дыхание или дряхлое тело его начинало ныть от усталости, он говорил себе: «Быть может, я еще поспею вовремя, чтобы не дать свершиться беззаконию. Терпи, изнемогающая плоть, не падай, пока не достигнешь цели!» И он с новыми силами все шел и шел, не давая себе отдыха, пока однажды вечером не вступил в затененный листвой двор замка.