Джеральд Гордон - Да сгинет день...

Было почти темно, когда он поднялся, чтобы пойти в ресторан. Там он, сидя в одиночестве за столиком, съел свой ужин.

В этот вечер Джин Хартли на большой скорости гнала машину домой. Настроение у нее было необычайно приподнятое. Когда она вошла в гостиную, ее позвали к телефону. Поспешно взяла она трубку и с нетерпением отозвалась:

— Хэлло!

— Это вы, Джин? — Она была явно разочарована. — Я хотел спросить, не прокатиться ли нам вечерком к Хаутбэй? Здесь в городе страшно душно и, видимо, в вашей части света жара не меньше.

— Да, Генри, у нас тоже жарко. Но... — голос ее замер, она умолкла.

— Поедемте. Внизу у моря будет прохладно. И прогулка через Констанциа-Нек чудесна.

Она минуту молчала, а потом сказала:

— Извините, Генри. Мне не хочется. Сегодня мне что-то нездоровится.

— Очень жаль. Надеюсь, ничего серьезного?

Его сочувствие было ни к чему и лишь усилило ее раздражение.

— Что за глупости, конечно, ничего страшного. Просто голова болит, но это совсем выбило меня из колеи.

— Тем более стоит проветриться и подышать воздухом.

— Нет, Генри, только не сегодня. — Голос ее стал холодным и решительным. — Но вам следует поехать.

— Как, одному?

— А почему бы и нет? В одиночестве так хорошо бывает поразмыслить. Разработайте какую-нибудь из своих защит на гребне волны. — Она слегка улыбнулась про себя.

— Спасибо.

— Или если вам не улыбается одиночество, возьмите с собой кого-нибудь. Такой мужчина, как вы — один из самых светских молодых людей в городе, — должен иметь кучу знакомых девушек, которым можно позвонить в любую минуту. Извините меня, Генри. Как-нибудь в другой раз. Благодарю. До свиданья.

Она положила трубку и вернулась в гостиную. Когда за обедом отец рассказывал об успехе Энтони в суде, Джин проявила необычный интерес.

— Хочешь проехаться, Джин? — немного спустя спросила ее мать.

— Нет, спасибо, мама. Я себя неважно чувствую. Только что отказала Генри.

— Но выглядишь ты вполне здоровой, — с лукавой усмешкой заявил ее брат Артур. — Правда, я не виню тебя за то, что ты не желаешь ехать с этим чудовищем.

— С кем захочу, с тем и поеду! И не суйся не в свои дела.

— Дети, дети! — одернула их миссис Хартли, неодобрительно посмотрев на своего единственного сына. Худой, сутулый, с прыщавым подбородком, он не отличался здоровым видом. Миссис Хартли предпочла бы, чтобы сын больше интересовался спортом и свежим воздухом, чем всеми этими политическими книгами и тому подобным заумным хламом, который он приобретал на свои карманные деньги. К. тому же взгляды его были просто ужасны. В университете он водил дружбу с разными подозрительными личностями. Ее друзья даже поговаривали, будто он коммунист.

— А чем, хочу я знать, плох Генри? — заинтересовалась миссис Хартли. — Я о нем вполне хорошего мнения, а ты, Эдгар?

Муж кивнул головой.

— О, он вовсе не плох, — покровительственно заметил Артур, — если не считать того, что он чорт знает как зазнается, а также совершенно неспособен логически мыслить в политике.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Джин.

— Вот, например, как-то на днях я его спросил, может ли он мне сказать, что на самом деле означает вся эта политика сегрегации. Он объяснил, что это значит изолировать нации друг от друга — отделить европейцев от не-европейцев. Я знаю, сказал я, как это звучит в теории, но если проводить эту политику последовательно и логично до конца, тогда не надо держать в домах черных слуг, не надо, чтобы они воспитывали ваших детей, готовили и прислуживали вам или работали на ваших фабриках и в магазинах. На это он не смог дать удовлетворительного ответа, заявив лишь, что сегрегация способствует процветанию страны.

— Ну и что же, — горячо сказала Джин, — разве он не прав? Я только могу добавить, что никогда не выйду замуж за человека, у которого есть хоть капля черной крови.

— А кто сказал, что человек с примесью черной крови захочет на тебе жениться?

— Заткнись или я уйду из-за стола, — огрызнулась сестра.

— Переменим тему, — сказала миссис Хартли и принялась обсуждать перспективы состязания по рэгби, которое должно было состояться в следующую субботу.

Он отложил книгу и встал с кресла. Серый дождь лил весь день; несколько минут Энтони смотрел, как он бьет в окно и вода кривыми ручейками разбегается по грязному стеклу. Затем, поеживаясь от холода, задернул занавеси и включил электрическую печку. Когда проволока накалилась докрасна, он включил радио и налил чайник. По квартире разлились мягкие звуки джаза, и Энтони почувствовал себя не таким одиноким. Он снова уселся и, обогревая руки у печки, отсутствующим взглядом уставился на ее медную пылающую поверхность.