Джеральд Гордон - Да сгинет день...

Энтони вернулся в Уиннертон. Теперь он обрел новый интерес в жизни, новую цель, к которой стоило стремиться. Он хотел укрепить эту любовь, сделать благодаря ей жизнь радостной, и поэтому гнал от себя все мысли, которые ему мешали.

Влюбленные писали друг другу каждую неделю и мечтали о встрече — как можно скорее, как только позволят обстоятельства.

Однажды днем, в пятницу, спустя месяц после возвращения в школу, Энтони позвали в кабинет директора. Последнее время юноша писал и получал страстные, до безумия страстные любовные письма и сейчас, идя в кабинет, чувствовал, себя неловко.

— Грэхем, у меня для вас плохие новости, — торжественно объявил мистер Кронье.

На столе Энтони увидел конверт, а в руке директора — розовый листок бумаги.

— Ваша мать заболела, и вы должны немедленно ехать домой. В девять часов отходит поезд. Я постараюсь, чтобы вы попали на него. — Директор встал, подошел к Энтони и положил ему руку на плечо. — Не думаю, чтобы это было что-нибудь очень серьезное, иначе они написали бы. До свиданья, мой мальчик. — И директор вернулся к своему креслу.

Ошеломленный Энтони покинул кабинет. Ведь не прошло и недели, как он получил от матери письмо. И в нем была все та же неизменная фраза: «Дома все в порядке».

Был воскресный день, девять часов утра. В душевном смятении Энтони проделал длинный, утомительный путь.

При мысли о том, что болезнь матери может оказаться серьезной, его охватывал страх и мучила совесть. Почему он не поехал на рождество домой? Ведь он отсутствовал и прошлогодние июньские каникулы. Разве не довольно? Уже больше года он не видел своих родителей. Отца, кажется, никогда особенно не трогало, приезжал он домой или нет. Но мать...

Поезд бесконечно долго стоит на маленьком разъезде. Перекрывая пронзительный свист паровоза, из соседнего купе доносятся звуки гитары и голос поет:

Раздался последний свисток, и паровоз, мерно пыхтя, потащил за собою вагоны. Поезд набрал скорость, а вокруг внезапно стало пасмурно и темно, словно туча нашла на солнце.

— Посмотрите, — сказал сосед Энтони по купе. — Саранча. Прямо тучи!

Энтони увидел бесчисленную летящую армаду — тяжелые брюхастые тела на жужжащих прозрачных крыльях; саранча несла с собой к новым местам опустошение и уничтожение.

Летя навстречу вагону, насекомые стучали в окно, которое Энтони успел во-время закрыть, — казалось, по стеклу бьют капли тяжелого ливня.

Был уже двенадцатый час, когда поезд подошел к Стормхоку.

Сквозь завесу саранчи, залетевшей на станцию, Энтони разглядел на перроне Стива. Как сильно он вытянулся и похудел! Энтони помахал брату, но тот не ответил.

Стив всегда отличался серьезным видом, но сейчас, когда он медленно брел по перрону, лицо его было как-то особенно мрачно, почти мертвенно.

Это напугало Энтони, и он подбежал к брату.

— Хэлло, Стив!

— Хэлло, — без всякого выражения отозвался Стив.

— Что с мамой? Как она?

Стив молчал.

— Как мама? Говори! Да говори же! — Он сжал плечо Стива и потряс его.

— Умерла...

Слово это, как камень, легло Энтони на душу. В долгой наступившей тишине рекламные объявления на стенах, обложки журналов в маленьком книжном киоске, вагоны прибывшего поезда расплылись перед ним в одно пятно и исчезли. Он услышал хриплый бессвязный звук и не сразу сообразил, что звук этот исходит из его собственного горла. Энтони пытался овладеть собой, но вся станция заплясала перед ним в каком-то фантастическом танце.

Когда он пришел в себя, то понял, что шагает рядом с братом по улице.

Медленно, в молчании шли они к тому месту, которое было раньше их домом. Повсюду вокруг кишела саранча, пожирая, уничтожая, разрушая; бедствие совершается, бедствие совершилось.

Немноголюдная похоронная процессия следовала своим грустным путем к кладбищу; скрипя и громыхая по сухой дороге, колеса катафалка не поднимали много пыли. Даже песок, так легко вздымающийся поздним летом, на этот раз лежал спокойно, словно оказывал уважение женщине, погибшей в неравной борьбе с жизнью.

Когда они подошли к самым могилам, налетел легкий ветерок, но листья на деревьях не зашуршали — саранча пожрала все.

— «Из праха взят и в прах обратишься...» — словно во сне долетали до Энтони печальные слова одетого в черное священника и глухой шопот присутствующих; сквозь какой-то туман видел он лица тех немногих, кто стоял рядом, когда гроб опускали в могилу, — отца, Стива, мистера Гундта, Боба Шорта, его матери и профессионалов-плакальщиков.