Александр Антонов - Воевода

— Дождался я тебя. Спасибо, побратим.

— Ты меня прости, что раньше не примчал.

— Не казнись. Всё верно сделал. Я ведь терпеливый, вот и дождался.

Каюм принёс Даниилу чистую одежду, и он уже без помощи друзей оделся, встал с ложа.

— Пить хочу, братцы, в груди всё горит. Три дня ведь…

Каюм подал баклагу кумыса.

— Пей, кунак, только не спеши.

Даниил приложился к баклаге и не мог оторваться от неё. Но Каюм остановил его:

— Подыши теперь…

— Кто такой этот Тюрбачи? Что за зверь? — спросил Даниил Каюма.

— Мой бабай о нём расскажет. Он его больше знает.

К полуденной трапезе в дом Умерчи пришёл князь Шемордан. Первым делом спросил о Данииле:

— Как там наш батыр [19] Батыр (батырь) — молодец, храбрец, победитель. ?

Мурза Умерчи повёл князя в покой, где лежал Даниил.

— Вот он, ваш батыр, — сказал мурза.

Князь присел на край ложа. Он был ещё молод, крепок, лицо продолговатое, с маленькой бородкой, с усами, скулы чуть-чуть выпирали, а вишнёвые глаза были почти круглые.

— За что Тюбарчи тебя казнил? — спросил князь.

— Он догадался, что я русский.

— Но он и других русских встречал, а так жестоко не тиранил их.

— Выходит, тиранил всё-таки.

— Ладно. Тюрбачи своё получит, а я не буду пытать тебя вопросами.

— У меня, князь Шемордан, пока нечем ответить на твои вопросы. Но я благодарен тебе за спасение.

— Скажи последнее: кто татарской речи тебя учил?

Даниил усмехнулся и подумал, что своим ответом поможет себе кое-что приобрести, чтобы в Москве с чистой совестью предстать перед главой Разрядного приказа.

— Учителя ко мне приставил Шиг-Алей. Человек он достойный уважения. А как учил, не мне судить.

— Вспомнил. К тебе приставили Тюбяк-Чекурчу и его сына. Не всему они тебя научили, могли бы и большему. Да ладно. — Князь встал. — Вот и поговорили. Завтра тебя, кунак Данила, в Казань отвезут. Выдержишь путь в мягкой кибитке?

— Верхового коня дай, князь.

— Зачем тебе пугать людей? Злодей, что наделал! — С этими словами князь Шемордан покинул дом мурзы Умерчи.

А Даниил пустился в размышления, благо у него было время и ему никто не мешал. Суть размышлений сводилась к тому, зачем он приехал в Казанское царство. Жалел, что ему не удалось осмотреть Арск. Но в полдень у него был короткий разговор с Иваном, и тот, пользуясь тем, что в Арске находились воины князя Шемордана, обещал побывать близ крепостных стен и башен, осмотреть их и всё запомнить. Иван сметливый малый, считал Даниил, и всё, что нужно знать, добудет и не упустит. Даниил заглядывал в завтрашний день. Ему бы и впрямь надо быть в Казани, там отлежаться несколько дней и действовать, но не самостийно, как случилось с поездкой в Арск, а при поддержке самого царя Шиг-Алея. Пойдёт ли тот на поводу у какого-то стряпчего, Даниил сомневался. Однако здесь всё зависело от него, как он сумеет доказать царю нужду знать все сильные и слабые стороны защиты Казанского царства. Дерзостью можно было бы назвать то, что задумал, возомнил добыть российский посланец через царя. Но у той дерзости имелось веское оправдание. Выносил ли Даниил подспудное убеждение, или, может быть, прозорливость у него была сильна, но он считал, что царский век Шиг-Алея очень короткий и вкус власти астраханский царевич не ощутит в полной мере, как вынужден будет покинуть царский престол. Однако об этом ему не скажешь. Тут можно схлопотать побольше, чем досталось от мурзы Тюрбачи. А может быть, и не надо идти с этим прозрением к царю, не лучше ли будет просветить близкого к нему человека. Тот же князь Шемордан сгодился бы, к тому же к Москве тянется не меньше, чем сам Шиг-Алей. Но ведь и князь не осмелится сказать царю, что его век недолог и что нужно уже сейчас думать о том, как в очередной раз захватить трон. Всё было так шатко под ногами Даниила, будто он стоял на двух кругляшках, лежащих один на другом. И всё-таки Даниил пришёл к мысли, что должен рискнуть и притом не напугать Шиг-Алея безнадёжностью его царствования, а убедить в том, что в лице Русского государства у него всегда будет великая поддержка и военная помощь. Русь не оставит его в беде при взаимном доверии, уважении и мире.

Мысли у Даниила возникали ясно, взвешенно и убедительно. И ему не мешала боль от ударов, ещё живущая в теле. Она вводила его в азарт борьбы. Он хотел одного: чтобы в Казанском царстве не было людей, ненавидящих русских, чтобы Казань не разоряла больше Русь, не угоняла в рабство её жителей. Думая о Казанском царстве, он вспоминал и Крымскую орду, невесту Катюшу, боль за которую ещё жила в его душе. Нет, Глафира пока не вытеснила из его сердца образ Катюши, он ещё страдал по ней. И как жалеть себя, кому положено быть защитником всех уведённых в рабство русичей? Как не взять в руки меч, чтобы поразить наконец многовекового врага?