Александр Антонов - Воевода

Пришёл Олдяз. Он распахнул дверь и стоял возле неё в поклоне. И появился выше среднего роста татарин лет тридцати пяти, с суровым и властным лицом, с холодными чёрными глазами. Это был большой арский мурза Тюрбачи, сторонник хана Сафа-Гирея. Весь Арск был под его властью. В руках Тюрбачи держал плеть. Он подошёл к Даниилу и, постукивая плетью по ладони левой руки, сказал по-русски:

— Я знаю, что ты из Москвы, что ты русский, хотя и вырядился в нашу одежду. Зачем ты явился в Арск?

Даниил понял, что говорить, будто он не русский, а татарин, было бессмысленно. Его знания татарского языка были всё-таки скудны. Оказалось, что он не знает, как по-татарски называется кукла или конское копыто. К тому же его «вели» из Москвы. Вот только кто? Уж не Каюм ли? Однако ответ на вопрос мурзы у него был готов.

— Меня пригласил в гости кунак Каюм.

— А много ниток, много иголок зачем тебе?

— Я торговый человек.

— Ты не купец, ты гяур [18] Гяур — название иноверца у исповедующих ислам. ! Мой человек видел, как ты торговал в Москве и по пути из Москвы. Вскоре бы ты проторговался и стал нищим. Потому говори, зачем ты появился в Арске? Кто тебя прислал, уж не сам ли царь Иван?

— Я же сказал, что я торговый человек и приглашён в гости.

— Тебя не приглашали. Ты сам напросился. Говори правду.

Мгновенным движением Тюрбачи взмахнул плетью, и она, просвистев, ударила Даниила по ногам выше колен. Боль обожгла, перехватило дыхание. В Данииле закипела ярость: его ещё никто ни разу не бил. Но он понял, что ярость нужно погасить. Тюрбачи был не из тех, кого можно было удивить сопротивлением. Это был один из самых стойких сторонников хана Сафа-Гирея, и он не удалился вместе с ханом в изгнание, а остался в царстве, чтобы помочь тому вернуть престол. В Данииле он увидел человека, который, пользуясь возвращением царевича Шиг-Алея, способствовал утверждению в Казанской земле господства Москвы. И Тюрбачи считал, что вырвать из этого «купца» признание, с чем он послан в царство, — дело его чести. К тому же Тюрбачи с чистой совестью вознаградит племянника Мунчу, который и вёл «купца» от Москвы. И плеть просвистела вновь, на этот раз ударив Даниила по плечу.

— Правду, только правду, — прошипел Тюрбачи.

— Я купец, и другой правды у меня нет.

— Сейчас приведут сюда Мунчу, что приходил в лавку Тюбяк-Чекурчи, и он скажет, какой ты купец из дворянских палат на Сивцевом Вражке. Говори правду, гяур! — И плеть дважды обожгла спину Даниила.

Несдержанность мурзы Тюрбачи была тоже чертой его характера. Умноженная на ненависть к русским, она ослепила его. Он приказал воинам стащить с Даниила верхнюю одежду, снять исподнюю рубаху и, когда это было исполнено, принялся бить его по обнажённой спине. Даниил лишь успел закрыть руками лицо. Но Тюрбачи в ярости хлестнул его по темени. Даниил потерял сознание и упал.

— Фу, курдюк ты, а не купец! — Тюрбачи пнул Даниила ногой и отошёл. — Спрячь его в нижней клети, — приказал он Олдязу, с тем и покинул конюшню.

Миновало две ночи после отъезда Даниила в Арск, а он не вернулся в Казань в назначенное время. И Иван понял, что надо действовать и спасать Даниила. Нужно, как сказал Даниил, идти к Шиг-Алею и просить, требовать, чтобы немедленно были отправлены в Арск люди, способные предотвратить беду.

Однако, толкаясь на царском дворе два дня, Пономарь заметил, что в стане Шиг-Алея тоже проявляется какое-то беспокойство. Как перед грозой, все вели себя тихо, оглядывались, смотрели на небо. У ворот на царский двор в три раза больше стражей. Нукеры Шиг-Алея никуда не отлучались от дворца. Всё это навело Ивана на мысль о том, что в Казанском царстве назревают события, могущие прервать торжество Москвы по поводу «вечного мира» с Казанью. Да, Сафа-Гирей низложен и греется где-то под солнцем Бахчисарая, но не увёл же он с собой всю татарскую родовую знать, которая не хотела родниться с Москвой, и не только в самой Казани, но и по городам и улусам оставались сторонники Сафа-Гирея, готовые помочь ему вернуться на царство.

Послушав какое-то время звон набатного колокола в душе, Иван отправился из конюшни, куда забрёл, не зная, где найти себе место, прямиком в царский дворец. Все приближённые Шиг-Алея хорошо понимали русскую речь, и Пономарь легко объяснил причину своего появления во дворце. Ивана привели в царские покои. Перед ним оставалась одна дверь, за которой находился Шиг-Алей.

Царь сидел в окружении приближённых, и разговор у них шёл о том же, о чём думал и Пономарь, — о шаткости престола под Шиг-Алеем, о назревающих событиях в государстве. И один из вельмож, крупный и мужественный князь Шемордан, земли которого располагались на реке Вятке, сказал то, что давно беспокоило его: