Александр Антонов - Воевода

Уже смеркалось, когда в сад пришёл Пономарь. Увидев мостик, он тоже, как и Даниил, лёг на него, напился, потом умылся и, подойдя к побратиму, сел рядом с ним.

— Данилушка, ты посерел лицом, душа твоя кровоточит. Опомнись, друг мой. Ничего мы с тобой не сможем сделать, чтобы спасти твою невесту.

— Видно, что так, Иванушка. Нет у нас той силы, чтобы достать крымцев и наказать их за всё зло и насилие, какие они причинили Руси. Ну ничего, пробьёт и наш час, пробьёт. Я в это верю. Мы придём на их землю и заставим уважать нас и не ломиться с оружием в наши пределы.

Даниил говорил долго и много. Пономарь его не перебивал. Он знал, что со словами источается боль, иссякает страдание, обретается дух, рождается новый человек, обременённый долгом, заряженный страстью действа, забывший в угоду ближнему о своих потерях. Выговорившись, Даниил положил Ивану на спину руку и прижался к его крепкому плечу. В этот час они были похожи на братьев.

Они были усталые, голодные, измученные переживаниями. Ещё были озабочены тем, чтобы в ночь отправиться на поиски князя Одоевского. Однако даже их недюжинной силы не хватило на то, чтобы одолеть соблазн сна. И они не помнили, как подобрались к копёшке сена, накошенного, видимо, отцом Питиримом в саду, зарылись в него и мгновенно уснули.

Их разбудили на рассвете два монаха, на попечение которых Иван Пономарь оставил коней. Монахи знали, что Даниил жених дочери Питирима, что приехал из Москвы. Они сочувствовали его горю. Однако не забыли о телесной пище для странствующих москвитян и принесли по большому куску пирога с капустой и яйцами. Ещё зачерпнули глиняной баклагой животворящей речной воды из Жиздры. Когда Даниил и Иван сбегали к речке, монахи усадили их за трапезу.

— Ешьте и пейте во здравие, славные дети наши, — сказал пожилой монах, — да отправляйтесь в путь. Вот инок Никодим ходил к князю Одоевскому два дня назад, он и проводит вас туда. Вам надо идти к деревне Жиздре, а там на Людиново…

Вскоре трое конных покинули догорающий Козельск. Даниил выехал из города последним. Он взял близ пепелища горсть земли с капустной грядки, завернул её в тряпицу и спрятал в суму — всё, что он мог взять с собой на память о невесте.

Никодим повёл путников только ему ведомыми лесными тропами. Он сидел в седле крепко, смотрел вокруг зорко, всё примечая, и Даниил догадался, что в проводники им дали бывалого человека. Так оно и было. Служил он в монастыре за лазутчика. Никодим всегда всё знал, что происходит в округе, да вот казнил себя за то, что допустил разорение Козельска, отдал его на разграбление, на сожжение Крымской орде. И теперь, когда Адашев и Никодим ехали рядом, он рассказывал Даниилу о том, что произошло в последние дни.

— У нас в обители ясновидящий есть. И он поведал по весне, что ноне орда хитростью Козельск захватит. И время указал: макушка лета. Игумен Нифонт поверил Кассиану, а нам наказал ухо держать востро и проверять, будут ли складываться воедино прозрение Кассиана и наши изыски. Как пошла орда из Крыма, мы вскорости узнали от беженцев, донских казаков, о том. Позже сами следили за ордой и предупредили наших воевод, что она в Польшу пошла. Им бы тоже держать ухо востро, как наказывал нам игумен, на заход солнца смотреть, оттуда ворога ждать. Ан нет, их лукавый попутал.

Никодим потеребил бороду, подумал, продолжать ли речь дальше.

— Говори уж всё до конца, — побудил монаха Адашев.

— Да что говорить, коль нарушилась лествица.

— Что за лествица? — спросил Даниил.

— А то, что меньший большему дал повеление, тот и исполнил его. И было тут так. Неделю назад появился в Козельске гонец, якобы от Разрядного приказа. Князь-батюшка Пётр Одоевский принял его, грамоту получил. Что было писано в той грамоте, мне не довелось читать. Да ведомо теперь всем о том. Было велено той грамотой срочно идти батюшке Одоевскому к городу Одоеву, будто родные края защищать, а путь туда неближний, больше ста вёрст. А как пришёл он туда, ему воеводы и говорят, что напрасно пришёл, орды и в помине нет, она по Польше гуляет. Иди, говорят, к Людиново, там и жди. А от Одоева до Людинова почти двести вёрст, да всё по бездорожью.

— Выходит, что все воеводы голову потеряли, — возмутился Даниил. — Ведь князю Одоевскому должно быть ведомо, где орда, он крайний к Польше.

— Я и говорю, что лукавый попутал. Довелось мне увидеть того гонца. Русич он по облику, ничего не скажешь. И одежда-обувка на нём без огрехов, нашенская. И говор ну чисто русский. А нутром-то он басурманин. Вот бы молитвы и заставить вторить. Так и надо было его раскусить, и веры его грамоте не давать.