Роберт Штильмарк - Крылатый пленник

Из всех работ, которые приходилось выполнять в Розенхайме заключённым, выше всего ценилась ими разборка разрушенных домов: в этих развалинах удавалось находить пищу. Обтянутые кожей скелеты находили в развалинах кухонь и столовых хлеб, колбасу, консервы. И если при откапывании бомб они проявляли непонятную немцам беззаботность, то при раскопках буфета, кухонной полки, ларя или холодильника действия их бывали осторожнее, бережнее и любовнее, чем при манипуляции археолога, проникшего в пирамиду египетского фараона!

Бывали и другие находки, которые иногда удавалось скрывать от эсэсовского конвоя. Так, Вячеслав ухитрился доставить во временный лагерь новенький фотоаппарат «кодак», заряженный плёнкой.

Тем временем закончился «на живую нитку» ремонт штефанскирхенского гаража, и заключённых снова перевели туда. Помещение склада в городе понадобилось для расселения жителей, оставшихся без крова после бомбардировок. Но работать возили по-прежнему в город, на раскопки и разминирование. Занятие это с каждым днём становилось опаснее: налёты учащались. Казалось, что союзники наготовили такое количество бомб, что требовалось как можно скорее сбросить их на территорию разгромленной страны безо всякого разбора, куда они попадают и какой эффект приносит этот сплошной «ковёр» смерти. И был случай, когда смерть уже накрывала заключённых, но делала это не крылом чёрного ангела, как молился пленный чех в Дахау, а цельнометаллическим крылом «Боинга-29», известного под названием «летающей крепости». Произошло это так.

Когда узники расчищали от обломков станционные пути, начался самый ожесточённый налёт на город и его окрестности. Сотни «Боингов-29» били просто «по площадям», не заботясь о целях. В самом начале налёта конвой снял бригаду по тревоге и хотел отвести под защиту пристанционных построек, довольно массивных, но Вячеслав заорал на солдата:

– Нихт штацион! Фельд лауфен, шнель, их вайс! Штацион глайх капут! [77] Nicht station! Feld laufen schnell, ich weis! Station gleich kaputt! – Отставить станцию! Говорю: быстрей бегите на поле! Станции сейчас конец! ( искаж. нем. )

Обалделый солдат приказал бежать туда, куда показывал Иванов. Там, за путями, начиналось вспаханное поле с его чёрной, рыхлой землёй. На город уже рушились с «боингов» сотни и сотни чёрных запятых. Раздавался свист, вой, взрывы. Станцию буквально завалило бомбами крупного калибра – от построек, куда хотел вести узников солдат, осталась гора белого и красного щебня. Падали бомбы и на поле. Заключённых то и дело забрасывало свежей землёй. Они лежали в воронках от вчерашних взрывов и остались невредимы.

Конвоир после отбоя подозвал Вячеслава:

– Ты должен всегда ходить с моей командой. Я буду тебя брать всегда с собой.

– Гут! [78] Gut – хорошо ( нем. ) – согласился узник. – Но только слушайся и выполняй команды сразу, иначе пропадёшь со всеми нами вместе.

Действительно, в последующие дни солдат во время развода на работы тихонько кивал Вячеславу, чтобы не заметил унтер и не заподозрил «связи с заключённым», и заговорщическим тоном шептал:

– Ду муст цу мир! Ду – цу мир! Ин майн командо! [79] Du musst zu mir! Du zu mir! In mein kommando! – Ты должен идти ко мне! Ко мне! В мой отряд! ( нем. )

И Вячеслав управлял командой в качестве начальника ПВО, учитывая тактику бомбардировщиков. Выжидая до последнего момента, когда определялась цель бомбёжки, он командовал солдату, куда спасаться. Солдат подчинялся слепо.

– О, – говорил он после отбоя, – ду бист зер клуг! Ду официр, их вайс! Яволь! [80] O, dubistsehrklug! Duoffizier, ichweiss! Jawohl! – О, ты такой умный! Я знаю: ты офицер! Точно! ( нем. )

В эти дни, работая над обезвреживанием бомбы, Раймон Пруньер поднял потное, измазанное глиной лицо на Вячеслава.

– Слушай, мой камрад! – сказал он устало, вытирая лицо полосатым рукавом. – Ведь вот разорвёт нас здесь не сегодня так завтра, и костей не соберёшь. И даже «для вечности» ничего не останется: ни наших имён, ни наших следов!

– Ну, если тебя, Раймон, так беспокоит вечность, то об этом можно позаботиться! Это я тебе обещаю!

И Вячеслав весьма добросовестно «озаботился о вечности». В лагерных разбомблённых цехах он подобрал маленький напильник и насбирал разные обрезки нержавеющей стали. С помощью нескольких миллиметров сталистой проволоки он скрепил обработанные обрезки, превратив их в грубый браслет. Этот браслет он украсил надписью «Дахау, 1945» и подарил своему французскому другу. Тот надел браслет и никогда не расставался с ним в лагере. Обменялись и адресами, но Вячеслав не знал, какой же адрес дать другу: ведь он для семьи был уже воспоминанием, источником пенсии и мог вернуться только на роль… живого трупа! Впрочем, возвращение было ещё столь проблематично, что лучше о нём и не думать!