Дэвид Гилман - Бог войны

Христиана пыталась уклониться от его объятий, но Блэкстоун удержал ее.

– Послушай меня. Я вижу деяния Господа повсюду. Мне вовсе незачем идти в холодное каменное строение, чтобы высказать Ему свои мысли. Я зрю духов в лесах и Его ангелов в облаках. Не хорони меня в своих страхах, Христиана. Кроме того, мне не грозит никакое воздаяние, потому что ты будешь молиться вдвое усерднее и спасешь нас обоих.

Звук шагов слуг в коридоре заставил ее воздержаться от дальнейших споров. Запахнув плащ, она проверила коридоры, а затем быстро скользнула на лестницу, оставив Блэкстоуна одного в гробнице безмолвия.

Черти продолжали свою пляску, но Блэкстоун повернулся к ним спиной. Проклятие уже стало его неизменным спутником.

Он заглянул к англичанину, метавшемуся во сне, приходя в сознание и снова проваливаясь в забытье. Слуга, приставленный приглядывать за раненым, сообщил, что тот большую часть ночи вел себя тихо, потому что данные снадобья утихомирили его боль. С кухни прислали кушанья. Отослав слугу, Блэкстоун присел у ложа Харнесса. У него сложилось впечатление, что одними очевидными ранами дело не кончилось и тот сломлен внутри.

Смочив тряпку в тазу с водой, Томас промокнул лоб Харнесса. Клеймо было воспалено, но когда-нибудь он сможет носить его как знак чести. Вошел слуга с миской супа.

– Мне было сказано, что его надобно кормить всякий раз, когда он будет способен кушать, – сообщил он.

– Я позабочусь об этом, – ответил Блэкстоун, принимая миску с бульоном, благоухающим ароматами трав.

Их разговор пробудил Харнесса.

– Уильям, мне сказали, что большую часть ночи ты проспал. Ты поправляешься. Ну-ка, давай-ка тебя посадим.

Он приподнял Харнесса в сидячее положение.

– Нет ли эля? – спросил Харнесс, отлепляя язык от неба и озирая комнату. – Где я?

– В замке д’Аркур, и приличного эля в этих краях не водится, в этом я ручаюсь. Или вино, или вода.

– Вода?

Реакция Харнесса заставила Блэкстоуна улыбнуться. Тот был бледен, щеки ввалились, руки тряслись. Засохшая на губах кровь из легких снова увлажнилась, как только он пришел в сознание и заговорил. Томас прижал мокрую тряпку к его губам.

– Это смочит тебе рот. Получишь вина, когда поешь.

Всосав влагу, Харнесс благодарно кивнул.

– Не надо еды. Пить хочется. Ладно, выпью вина, коли ничего другого. – Взяв в руки мисочку с красным вином, Блэкстоун, как мог, дал ему попить. Из-за тяжелого дыхания глотать Харнессу было трудновато. – Должно быть, спасти меня вас послала сама Пречистая Дева, – задыхаясь, проговорил он, от натуги задрожав еще сильнее. – Сыскать другого англичанина средь сих ублюдочных французишек, хвала Благословенной Матери Христовой, я до конца дней простою на коленях в любой содомитской поповской церкви. – Он снова изнуренно погрузился в безмолвие, но улыбнулся и положил ладонь Томасу на запястье.

– Тебе надо отдыхать, – сказал ему Блэкстоун, – разговоры подрывают твои силы.

– Совокупление тоже подрывает мои силы, но его мне тоже всегда мало, – рассмеялся Харнесс, но тут же поперхнулся. Прижав тряпку к его губам, Томас увидел на ней брызги крови.

Харнесс поднял ладонь, медленно вздохнув.

– Я очнулся… когда-то… не знаю когда. Свечи горели… думал, я на небесах… вошла женщина… окаянный ангел, сказал я себе, Бог послал ангела, а я мог думать лишь об том, чтобы сунуть руку ей под платье и свой член в нее. Где я, вы говорите?

– Ты в замке нормандского барона, и, по-моему, тебе это приснилось, – ответил Блэкстоун. Ни одна из благородных женщин не осмелится зайти так далеко по коридорам, а Христиана всю ночь пролежала в его объятьях. Он поднес миску с супом к губам Харнесса. Тот наморщил нос.

– Это зелья, – поведал ему Томас. – Они тебя подкрепят.

– Мне бы лучше кусок соленой баранины, – поглядел тот поверх края миски на Блэкстоуна.

– Откушай сколько сможешь, а я погляжу, что смогу добыть.

– Она была здесь, знаете, я видел ее ясно, как вас. И чертовски пригляднее с виду, чем ваше изуродованное лицо. Кто это с вами так?

– Неважно. Он покойник.

Харнесс на миг задумался.

– Они кастрировали моего друга Джеффри. Знаете? Парня, которого они повесили в деревне. Ни капли милосердия. Мы предложили им королевскую защиту, а они его ножом и вздернули. Меня же приберегали для чего-то особенного. Вы можете их убить? Преподать им урок?

– Нынче Рождество, Уильям. Самая святая пора. Пора всепрощения.

– Ах вот как? – Лицо его обострилось, и на глаза набежали слезы. – Нассать. Он был парнишка, моложе и вас, и меня. Любил своего короля и своего коня в равной мере, сдается мне. Гордился своим избранием. Боже, этот отрок мог ехать день и ночь, неся королевское слово. Проехал бы сквозь пекло ради своего верховного повелителя. – Утер слезы. – Его и трогать-то было грешно. Прямо сердце разрывалось глядеть. А как они побили меня до полусмерти, так заставили глядеть, как они сие творят. – Он тряхнул головой. – Когда буду в силах, одолжу коня, поеду к тем паразитам и спалю их дотла. А потом пусть попытаются прикончить меня сызнова. – Он снова поперхнулся жидкостью из своей дребезжащей груди. – Я не солдат, но королевский человек. И уж порадею об ихней гибели, прежде чем уйти.