Дэвид Гилман - Бог войны

Блэкстоун окинул местность взглядом, наблюдая, как переменчивый ветер гонит облака, увлекая его думы следом. Куда же это его доставили? Южнее Руана и не так уж далеко от Парижа, как узнал он из обрывков разговоров. Даже Христиане неведомо, где находятся большие города или имения могущественных землевладельцев. Этот тесный мирок очерчен лишь их непосредственным окружением да рассказами странников. Люди топают на поля сражений и проливают кровь, удобряя этот уголок Франции, о котором и понятия не имеют. Умереть, не понимая за что, – ересь, думал Блэкстоун. Человек должен знать, ради чего его драгоценную жизнь вверяют в руки врага. «И когда это подобные мысли начали посещать меня?» – задавался он вопросом. Теперь мысли и чувства, некогда ему совершенно чуждые, одолевали его с такой же силой, как гнев, дававший силу его деснице.

Неужели еще год назад он преспокойно жил да поживал в деревне, теша себя смехом и играми на деревенских ярмарках? Он помнил долгий бег по лугам от роя пчел, кончившийся нырком в реку ради спасения от их жал. Вспомнил недобрые проказы в праздники, когда занимать себя трудами церковь не дозволяет. Как люди ухитряются ставить на стол хоть какую-то еду при такой уйме ограничений, он никогда не задумывался, но тогда это казалось куда проще. Он был вольным человеком, осчастливленным благоволением своего господина и опекавшим неуклюжего брата, не способного ни говорить, ни слышать, но ощущавшего дуновение крыл мотылька и воспринимавшего перетоп копытец новорожденного олененка. Как могло столь многое случиться в столь краткое время? Всего лишь на прошлое Рождество они принимали харчи из рук лорда Марлдона и заслужили затрещину по затылку от его управляющего поместьем за нахальство. Будет ли еще форель в том дальнем ручье, вопросил Марлдон юного лучника, и довольно ли ее там Блэкстоун с братцем оставили для стола лесничего его светлости? Томас не помнил, какие именно слова произнес в ответ, но наглая реплика заставила управляющего поместьем вкатить ему затрещину. Лорд Марлдон замял сие из-за уз, связывавших владыку с отцом отрока, о коих тот в то время не ведал.

Всего год назад, а теперь полюбуйтесь-ка, куда его занесло. Он был на волосок от смерти, но ангелы, виденные им в день, когда он лежал на поле под Креси, послали его обратно в сей мир отбывать епитимью за то, что недоглядел за братом. Сомнения его серьезны, тут не поспоришь, ибо он не ведает, что для него уготовано. Его одолевала тяга, будто шелковая нить, не желающая рваться, – желание вернуться в Англию. С появлением раненого Уильяма Харнесса она окрепла, стала более ощутимой. Его отчаяние из-за утраты товарища перекликалось с чувствами Блэкстоуна из-за брата. Оба желали возмездия. Но простая ли это жажда мести? Похоже, дело куда сложнее. Он не знал, что это, но что бы это ни было, теперь оно направляет его жизнь. Празднование Рождества – время просить о благосклонности, и если Уильям Харнесс переживет следующие два-три дня, Томас непременно попросит д’Аркура избавить его от покровительства и позволить вернуться вместе с раненым герольдом в ряды англичан под Кале. Там он явится пред очи своих принца и короля, а уж тогда поглядит, куда заведет его эта новая жизнь. Христиана отправится с ним, потому что оба опутаны страстью, расторгнуть которую может или анафема Церкви, или принудительное расставание по приказу Жана д’Аркура. Блэкстоун знал, что проигнорирует и то и другое.

Голова вепря занимала почетное место на столе, устремив невидящий взор на увешанных драгоценностями мужчин и женщин в ярких платьях, смеявшихся и перекрикивавших музыку менестрелей. Блэкстоун снова сидел в конце стола, но Христиану усадили между Ги де Рюймоном и его женой Жоанной, напротив неженатого рыцаря Жака Бриенна. Он уже трижды танцевал с ней, и Христиана усердно игнорировала Блэкстоуна. Не наказывают ли его за что-то? – гадал он. Может, Жан и Бланш д’Аркур дают понять, что им известно о его близости с Христианой? В одиночестве и пренебрежении он сидел и смотрел, превратившись в злополучного зрителя. Ни одна из жен не смотрела в его сторону, и у него возникло ощущение, что женщины его чураются, будто мужья велели им не держаться с ним накоротке. Он ел деликатно, как учили, но вина пил больше обычного. Больше ничего не оставалось, как выглядеть заинтересованным происходящим и сетовать на изящество Жака Бриенна, ведущего Христиану в танце среди столь же искусных мужчин и их жен.