Дэвид Гилман - Бог войны

Гончие белой масти и двое мастифов выглядывали из своих деревянных клеток в задке телеги, громыхавшей по лесной тропе. Их мокрые носы втягивали воздух, но ни одна еще не заскулила, почуяв запах вепря. Эти гончие натасканы выслеживать и загонять вепрей; они зрелые, бывалые ищейки, пережившие уйму стычек с этим опаснейшим из лесных зверей. Многие глупые молодые псы пытались атаковать вепря, своими клыками способного вспороть брюхо коню. Как только гончие загонят секача и тот окажется в безвыходном положении, спустят мастифов. Своим огромным весом они смогут сдержать силу мышц кабана, а затем их челюсти сомкнутся на его ушах и шее. И лишь когда зверь смирится, копье пронзит ему сердце. Бывают исключения, когда убивают не с безопасного удаления на длину копья, ибо если вепрь не слишком велик, отважный охотник может подступиться к нему и вонзить нож в глотку. Но д’Аркур ожидал, что лишится собак, если удастся сыскать того самого вепря, который ему нужен, – матерого, травленого секача, украшенного шрамами от копий и стрел, и за все годы, что он рыщет по лесам, никто не осмелился ринуться в чащу за ним следом. Отец д’Аркура однажды едва не прикончил его, но клыки этого вепря, острые как бритва, торчат из его нижней челюсти на добрых дюжину дюймов. У д’Аркура на глазах этот громадный вепрь разодрал собаку и человека, ринувшись в атаку из кустов. В тот день, когда загнанный в угол зверь дал бой, отец Жана лишился трех псов и слуги. Этот секач стал легендой, и когда его видели в последний раз, лесники д’Аркура бросились удирать что есть духу. Преувеличивать размеры и вес зверя даже не требуется. Чтобы убить его, одного человека мало, надо насадить его на копья быстро, вознося молитвы, чтобы ни один из коней не упал. Именно это предвкушение противоборства с достойным противником и гнало мужчин вперед в нетерпении, оставив женщин и их свиты далеко позади.

Восседая на лошадях, по-мужски раздвинув ноги, женщины ехали в сопровождении рыцарских пажей, а оруженосцы уехали вперед вместе со своими господами, вооруженными копьями. Хотя утренний туман цепко льнул к вершинам деревьев, в ближайший час или около того он растает, и как только они достаточно углубятся в лес, лучи солнца позволят им следовать за собаками и псарями. Вилланы д’Аркура, высматривавшие следы месяцами, доложили, что борозды, пропаханные рылом громадного вепря, находятся в одном районе. Все пребывали в приподнятом настроении. Женщины смеялись и щебетали.

– Будет безупречное Рождество! – воскликнула Бланш д’Аркур, когда лошади сорвались в легкий галоп. – Может ли быть лучший пир, чем с диким кабаном на вертеле и его головой на столе!

После конфликта с де Витри Жан д’Аркур устроил своему ученику головомойку.

– Ты позволил ему пробить твою защиту. Ты думал слишком много. Убийство мечом должно быть таким же инстинктивным, как использование твоего боевого лука. Твой глаз и мозг говорят тебе, когда отпустить стрелу. Один неотделим от другого. Все настроено на один лад – сердце, разум и глаз. Инстинктивно – каждая твоя окаянная жилка. Я не позволю тебе подвести меня, юноша. Я сам пойду на тебя с мечом и отлуплю тебя им.

Блэкстоун выслушал нагоняй молча. Жан д’Аркур казался задумчивым, словно терзался над каким-то решением. Его взгляд неотступно следовал за измазанной грязью фигурой Луи де Витри, направившегося в замок сменить платье.

– Ладно, давай поглядим, можем ли мы заставить твои мозги работать так же хорошо, как твоя десница. Пошли со мной.

Жан д’Аркур вошел в библиотеку. Собаки трусили за ним по пятам. Щелкнув пальцами, их хозяин сделал повелительный жест, и они быстро устроились перед огнем, взглядами ловя каждое его движение. Библиотека принадлежала его отцу, но его собственное воспитание и познания означали, что он сам много часов корпел под неусыпным попечением монаха, чьи поломанные ногти с черными каемками грязи и вонючая сутана навсегда отпечатались в его памяти, равно как и уроки вкупе с побоями с попустительства отца. Отец настаивал, чтобы он получил более глубокое образование, нежели потребно оруженосцу, прежде чем тот начнет отбывать многолетнюю службу, чтобы стать рыцарем.

Его великий род ведет свое происхождение от самого Бернара Датчанина, коему были пожалованы земли, ставшие Нормандией. Один из его праотцев – сир д’Аркур – командовал лучниками, сражавшимися на стороне Вильгельма Завоевателя, незаконнорожденного герцога Нормандии, когда тот узурпировал английский трон. Другой, Робер II, отправился с Ричардом Львиное Сердце в Крестовый поход и служил его верным и ценным дружинником. То, что его отец и дядя мессир Готфрид раскололи семью из-за преданности разным государям, стало раной, заживать которая будет дольше, чем ранения, понесенные юным англичанином. И более болезненной. Его отец, старомодный, гордый и надменный, относился к слабому французскому королю с пребрежением, но ни разу не поколебался в своей верности короне. Он был комендантом Руана, величайшего города Нормандии. Сын умолял отца поддержать мессира Готфрида. Английский король имеет законные права на французский престол. Но глубоко укоренившаяся гордость отца преподнесла ему сюрприз. Жан д’Аркур, тридцати лет от роду, был силен и поджар, способен биться часами кряду, но удар старика обрушился столь стремительно, что поверг Жана на колени. Честь нормандца принадлежит только ему и не предназначается для продажи в доме терпимости, презрительно бросил ему отец. Жан ушел бы с мессиром Готфридом, но долг повелевал ему быть при отце. Вот так брат выступил против брата на поле брани. Жестокость сражения не поддается описанию, и когда отец пал, Жан беспомощно взирал, как он умирает с лоснящимся от крови мечом, с поднятым забралом, кровью, выступающей между зубов, когда его пронзили стрелы. Он рухнул вместе со своим жеребцом, и изрытая земля приняла его, как языческого духа, отказываясь отпустить его умирающее тело, пока облаченные в доспехи кони следующей шеренги не попрали его копытами, швыряя и растаптывая его тело в изувеченную кровавую массу с торчащими костями.