Иван Кратт - Великий океан

Кругом было тихо; неподвижно, как вылепленные, свисал) над дорожкой черные ветки яблонь с белыми пышными цветами серебрились в траве маргаритки. Тень от гигантского дуба, покрытого первой листвой, резко выделялась на поляне. Запах яблонь и роз и еще каких-то цветов и трав наполняли сад.

Вы очень любите вашу страну? неожиданно останавливавясь посреди дорожки, спросила Конча.

Люблю.Почти не удивленный, Резанов тоже останов вился. Вы так хорошо говорили о ней... Я тоже хотела бы увидет.

А разве Калифорния не прекрасна?

О да! Здесь много солнца, скота и хлеба... Я родилась здесь, нигде не бывала, здесь и умру...

Вы хотели бы увидеть Европу Мадрид, Петербург? Резанов был поражен горечью, с какой она произнесла последние слова.

Я отдала бы всю жизнь!

Она отошла к кусту, сорвала розу. Некоторое время молча ощипывала лепестки.

Я знаю, сеньор Резанов, вы приехали сюда, чтобы начать торговлю, и что вы хотите скорее уехать. Я помогала Луису переписывать письма... Только вы совсем не знаете наших людей. Может быть, это нехорошо, но я думала сказать вам... Они никогда не нарушат законы и не будут торговать с вами. Им все равно, что ваши люди умирают от голода... Мой отец очень добрый, но закон для него как библия. Он не спросит, зачем пишут такие законы...

Она уколола ладонь шипом розового бутона, который все время вертела в пальцах, и, отбросив цветок, машинально приложила руку к губам.

На этот раз Николай Петрович промолчал. Он не сомневался в искренности девушки, но разговор принимал слишком серьезный характер. Из осторожности он решил его прервать. Он поднял розу, расправил лепестки, затем сказал, глядя на все еще разгоряченное лицо своей собеседницы:

Разрешите, сеньорита, сохранить этот цветок на память о сегодняшнем вечере. В знак нашей дружбы.

Конча отняла от губ руку и, словно очнувшись, посмотрела на Резанова не то удивленно, не то испуганно. Затем покраснела так, что даже при свете луны это стало заметным.

Она стояла, не зная, что ответить, и обрадовалась, когда за кустами послышался шорох и чья-то узкая тень метнулась через дорожку.

Это, наверное, Гервасио,сказала Конча.Его весь день не было дома.

Гервасио! крикнула она.

Никто не ответил.

Это ты, Гервасио?

Вам показалось,успокоил ее Резанов, заметив, что девушка забеспокоилась. Он подумал, что Конча смущена тем, что кто-то слышал его слова.

Он больше не напомнил ни о разговоре, ни о цветке и попрощался возле пустынных, наполовину заросших кустарником ворот.

По дороге Николай Петрович обернулся. Девушка все еще стояла у стены темная маленькая фигурка на белом, залитом лунным светом фоне ограды. Потом она скрылась, и внимание его привлекла короткая тень, мелькнувшая позади у скал. Очевидно, там пробежал тот самый человек, который напугал девушку в саду.

Но он не придал этому никакого значения и, думая о только что происшедшей беседе, взволновавшей его больше, чем он хотел самому себе признаться, зашагал к кораблю.

Уже восемь дней стояла «Юнона» в бухте св. Франциска. Свежая и обильная пища, отдых, теплый пассатный ветер изгнало скорбут, больные поправились, на корабле стучали молотки, звенела пила. Пользуясь стоянкой. Хвостов приводил в порядок судно, откачивал воду, конопатил, чинил такелаж. По вечерам, когда спадала жара, матросы, собравшись на баке, пели старые деревенские песни. Почти всякий раз с берега отвечали звоном мандолин и бубна.

Многие из команды побывали на суше ездили за водой и провизией, прошли несколько миль на шлюпке вверх по реке. Чужие деревья, высоченные скалистые горы, горячее солнце вызывали удивление и радовали новизной. Матросы усердно гребло до полудня и неохотно повернули назад.

На Ситхе все нутро отсырело от дожжа...сказал корабельный плотник, расправляя сизую бороду, подвязанную к шее ремешком, чтобы не мешала грести. На шлюпке ходили Лансдорф и Давыдов. Мичман и натуралист ловили неизвестных насекомых и, увлекшись, еле оторвались от интересного занятия.

Но Резанов, кроме поездки в миссию и последнего визита ceмье Аргуэлло, все остальное время не покидал корабля. Вернувшись в тот вечер на судно, он сразу же отпустил дожидавшихся его офицеров, велел слуге ложиться спать и почти до рассвету просидел в своей каюте.

Оплывала свеча, приглушенно раздавались на палубе шаги вахтенного, тихо плескала в борта придавленная туманом вода. Туман был так густ, что на расстоянии двух шагов нельзя было различить основания мачты. Сплошной серой мутью стоял он перед иллюминатором. А только что сверкала луна, благоухающая ночь была прозрачно-синей...