Георгий Марков - Строговы

– Иди, сынок, поздоровайся с дядей Тарасом. Помнишь, как он тебе сказки рассказывал?

Артемка подошел к Беляеву, подал руку. Тарас Семенович обнял мальчугана, погладил его по голове.

– Вот, брат, какой ты большой стал!

– Скоро пахать с отцом поедет, – проговорила Анна, довольная вниманием, которое Беляев оказывает ее сыну.

За чаем Агафья, Матвей и дед Фишка рассказали Беляеву о смерти Захара, о гибели пчелы, о Зимовском, крепко осевшем в Юксинской тайге.

– А я вначале на пасеку было направился, – проговорился Беляев. – Да потом дай, думаю, спрошу на всякий случай у мужиков. Знают, наверное. По дороге встретил одного новосела, он мне и сказал, что на пасеке какой-то приказчик Кузьмина обосновался.

– А ты, Тарас Семеныч, на охоту? – спросила Агафья.

– Да. Решил опять побродить с ружьем, – ответил Беляев, незаметно подмигивая Матвею.

После чая Анна с Артемкой ушли в горницу, Агафья залезла на печь, а дед Фишка на полати.

Матвей задул свечку, они с Беляевым сидели в темноте у окна, разговаривая шепотом.

– Ты откуда и куда, Тарас Семеныч?

– Из города. Думаю тут у вас среди крестьян поработать. Ленин наказывает браться за это всерьез.

– Вот хорошо-то! Невмоготу мужикам становится. Ну, как ты тогда, после побега, добрался до Урала?

– Почти целый год там работал. Да вот послали меня опять в ваши края. По селам похожу, посмотрю, чем дышат мужики. Слышал, что в городе-то творилось?

– Толком ничего не знаю, Тарас Семеныч, – признался Матвей.

Беляев коротко рассказал о последних событиях.

– Про Антона Топилкина ничего не слышал? – спросил Матвей.

– Как же, все знаю. Он в Нарыме, в ссылке. Совсем недавно отправили.

– А Соколовская Ольга Львовна где?

– Ее, говорят, по Енисею за Полярный круг загнали.

– Крепко.

– Да разве этим задавишь революцию? Океан, Захарыч, не вычерпаешь ничем.

Они проговорили до утра, а утром Матвей запряг лошадь и увез Тараса Семеновича к себе на поля.

В соломенном шалаше-балагане, прямо на земле, кружком сидели: Матвей Строгов, инвалид Мартын Горбачев, старик Иван Топилкин, сослуживцы Матвея по действительной Кузьма Сурков, Архип Хромов, Захар Пьянков – брат Ермолая, погибшего на русско-японской, и еще человек десять.

Мужики жгли самокрутки, неторопливо разговаривали о своей жизни.

Беляев полулежал в углу балагана. Умными глазами он смотрел на мужиков, внимательно прислушивался к их разговору. Потом заговорил сам. Рассказал о жизни рабочих, о последних событиях в стране.

– Вот потому-то рабочие в городах, – продолжал он, – и поднялись на революцию. Не было у них другого пути. Всячески бились они, ища выхода из этой проклятой жизни: просили, требовали, бастовали, самому царю жалобу хотели подать, а в ответ получали только казацкие нагайки, полицейские пули да каторжную тюрьму. И не могло быть иначе, потому что законы, власти и суд в нашем государстве всегда на стороне фабрикантов, помещиков, самых зажиточных крестьян. Стало быть, нет для нас другого выхода, кроме борьбы против такой власти, пока своего не добьемся. А как бороться? Много думали над этим умные люди из самых лучших друзей рабочего класса и вашего брата, крестьян, и решили: всем народом надо подняться. Против народа никакая власть не устоит. А кто составляет большинство народа? Это вот вы, мужики, да мы, рабочие.

Беляев приостановился, обвел пытливым взглядом своих слушателей, прежде чем сделать окончательный вывод, и сказал:

– Выходит, что рабочему и крестьянину одна в жизни дорога: бороться за новые законы и порядки в нашей стране. А вот находятся люди, которые говорят, что никогда мужик не пойдет вместе с рабочим. И нам это очень нужно знать теперь, когда для рабочих-революционеров наступили тяжелые дни. Может, вы, мужики, не в пример рабочим, живете лучше, может, и впрямь вам нет никакого расчета ввязываться в борьбу? Давайте-ка вот откровенно, по душам, поговорим об этом.

Все зашевелились, заговорили вразнобой, перебивая друг друга:

– Худо живем, что и говорить!

– Надо бы хуже, да некуда!

– Последнего телка за подати тянут!

– Подати – еще не все! Свои живоглоты кабалой задавили.

– Работаешь будто на себя, а подсчитаешь, выходит – на Евдокима Юткина.

Разноголосый шум продолжался до тех пор, пока Матвей Строгов не приостановил его:

– Давайте, мужики, говорить по очереди, что ль. А то у нас, как у баб… Ну, Мартын, начинай, говори.

Схватившись за костыли, Мартын стал подыматься на ноги. Мужики замахали на него руками.