Михаил Волконский - Сирена

– Но денежной помощи вы не получите! Она возможна только при условии, если все расходы будут вестись одним из наших братьев.

– Денежная помощь мне совершенно не нужна теперь.

– Вот как? Но подумайте, хорошо ли вы рассчитали?

– Я рассчитала хорошо. Будьте уверены. Теперь второй вопрос?

Выходило так, что спрашивал не отец Грубер, а как будто она предлагала вопросы. Грубер поморщился.

– Давно ли вы вступили в сношения с Митавой? – спросил он, видимо, желая озадачить ее.

– Неделю или, может быть, дней восемь тому назад! – невозмутимо ответила леди.

– И вы сознаетесь в этом?

– Что значит «сознаюсь»? Это выражение не подходит, отец! Вы меня спрашиваете, я вам сообщаю. Да, я вступила в сношения с Митавой, но для того, чтобы лучше знать, что там делается, и извлечь из этого пользу.

– Для себя?

– Каждый человек заботится прежде всего о себе, а если другие захотят жить со мной в дружбе, – подчеркнула она, – то и они получат свою выгоду.

– Но какие гарантии у этих других, что они не будут преданы противной стороной?

– Им служат гарантией их собственный опыт и наблюдение; пусть они действуют соответственно им.

– Вы хитры, – сказал патер Грубер, – и изворотливы!

– Я женщина, и, вероятно, недаром говорят, что хитрость у женщин заменяет ум.

– Вам и в уме нельзя отказать.

– Благодарю вас; похвала в устах такого человека, как вы...

– Напрасно вы стараетесь обвести меня! – вдруг круто остановил ее Грубер. – Есть еще третий вопрос. Как вы осмелились выпустить из заключения Станислава, а потом офицера Елчанинова?

– Как? – удивилась леди. – Это еще что за обвинение? Правда, я хотела увести от вас своего мужа вчера поздно вечером, думая, что он заперт у вас в подвале, но этот подвал, когда я спустилась в него, оказался пустой, а об этом офицере Елчанинове я даже и не знала, что он был у вас заключен, и потому ниоткуда освобождать его не могла.

Услышав это, Грубер сухо произнес:

– И это все, что вы можете сказать? Судя по первым вашим ответам, я ожидал, что вы придумаете что-нибудь более остроумное, чем простое и голословное отрицание факта.

– Но уверяю вас, что это правда!

– Нет, это ложь, и очень неискусная!

– Я никогда не лгала перед вами!

– Бросим пустые фразы; они не приведут ни к чему и не помогут вашему оправданию.

– Моему оправданию? – вдруг вспыхнула леди. – Но мне оправдываться не перед кем; судить меня могут только люди, которые имеют на это власть.

– А вы думаете, что у меня такой власти нет?

– Кто же дал вам ее?

– Обстоятельства. Я предупреждаю вас: берегитесь!

– Вы хотите испугать меня?

– Я хочу то, что говорю! Я предупреждаю вас...

– И по-видимому, как власть имеющий?

– Да! – твердо ответил Грубер.

– Основывая свою власть на обстоятельствах? Но обстоятельства могут измениться!

– Не для тех, которые умеют управлять ими.

– Но почему же вы присваиваете исключительно только себе это умение? Разве на него только вам выдана привилегия? Оно может быть и у меня; и я, в свою очередь, могу сказать вам: «Берегитесь, отец»! – спокойно произнесла леди.

– Теперь вы хотите напугать меня? Хорошо! Тогда скажите прямо, чем вы можете мне грозить?

– А чем вы грозите мне?

– Высылкой из Петербурга в двадцать четыре часа! – тихо произнес Грубер.

Леди Гариссон в ответ ему расхохоталась.

– Вы хотите выслать меня из Петербурга? Не слишком ли смело подобное желание с вашей стороны?

– Может, для вас слишком смело не верить этому...

– Ах, как же плохо вы осведомлены, если так спокойно говорите это! Да знаете ли, кто еще третьего дня стоял передо мной здесь, вот на этом самом месте, на коленях?

Леди произнесла это так стремительно и с такой уверенностью в важность того, что говорила, что Грубер впервые в жизни почувствовал нечто вроде смущения. В самом деле, не успела ли эта сирена раскинуть свои сети так далеко и широко, что трудно будет справиться с нею?

«Да неужели, – мелькнуло у Грубера, – неужели она окажется способнее, чем можно было ожидать от нее, судя по предшествующему поведению?»

И, овладев собой, чтобы не показать этой женщине, что она поразила его своим неожиданным натиском, он спросил голосом, полным равнодушия:

– Кто же, скажите мне, стоял перед вами здесь на коленях?

– Кто? – повторила леди. – Вам угодно знать, кто? Хорошо, я скажу, и тогда, надеюсь, вы согласитесь со мной, что напрасно думаете пугать меня и что мне нечего бояться вас. Здесь у меня был не кто иной, как Иван Павлович Кутайсов, любимец императора.