Тимоти Финдли - Пилигрим

Она оделась так, словно собиралась выступить на сцене в роли королевы русалок во втором акте «Жизели». Округлые руки обнажены, лишь полоски светлого шифона свободно падают с плеч до талии. Юбки чуть длиннее колена, под ними — самые лучшие белые чулки. Талия туго перетянута поясом из бледно-зеленой тафты, завязанным бантом, похожим на крылышки. Волосы, заплетенные в косы, уложены сзади от уха до уха, на запястьях — зеленые ленточки.

Положив на колени балетные тапочки, графиня села у окна, глядя вверх на луну, которая взошла над клиникой и над горами и сияла так ярко, что можно было пересчитать все проклюнувшиеся из почек листочки.

Сестра Дора сидела на кровати, боясь оставить пациентку одну в столь задумчивом состоянии. Весь вечер графиня занималась своими костюмами: извлекала их один за другим из шкафа и кофра в углу, подносила к зеркалу, а потом бросала на кровать, на спинки стульев и даже на пол.

Пернатый корсаж принцессы Флорины для па-де-де синей птицы из «Спящей красавицы». Алая пачка с высокой талией — и веер! — для вариаций из «Дон Кихота». Крылья бабочки из «Мотыльков». Фиолетово-пурпурный наряд феи из «Щелкунчика» с диадемой из фальшивых аметистов и волшебной палочкой. Три лебедя — два белых, один черный — и сама принцесса Аврора.

— Императорская Россия во всем блеске ее славы! Посмотри, какая вышивка бисером здесь, здесь и здесь! А это! Мое любимое, любимое, любимое! Сцена, которую танцуют при свете луны. Мирта, королева русалок! Ах, была бы здесь публика, оркестр, кордебалет — я танцевала бы до зари!

Блавинская рассматривала себя в зеркале, отражавшем ее в полный рост.

— Ты даже представить себе не можешь, как я выпрашивала роль Мирты! Видишь ли, у меня тело не такое, как нужно. И все-таки это был мой самый грандиозный успех. По традиции она высокая, а я — нет. По традиции она стройная, как струйка воды, а я — нет… — Графиня улыбнулась. — По традиции она холодная, а я — нет. Но я так хотела! Так хотела! Я должна была ее танцевать! Я уговаривала дать мне эту роль, станцевала ее для них, и они согласились. А что им оставалось делать? Она рассмеялась. — Я была великолепна. — Она села. — Великолепна… — И закончила шепотом: — Потому что я тоже умерла девственницей.

Сестра Дора всегда хранила под рукой успокаивающие средства — флакончик с эфиром и еще один с настойкой опия. Правда, применяла она их неохотно, только в крайних случаях. Однако сегодня она провела с графиней три часа, а та все никак не могла угомониться. Блавинская сидела в кресле, но дышала тяжело, словно только что вернулась со сцены.

— Мы танцуем так, как будто мы мертвые, — сказала графиня по-немецки с русским акцентом. — И все это в лунном свете. Все это в свете луны. Мы — усопшие юные девы, которые погибли, не успев дать обет перед алтарем. А за нами… За нами наблюдает живой. Живой смотрит на нас.

Блавинская нагнулась и надела балетные тапочки — сперва одну, потом другую.

— В балетных тапочках всегда неудобно. Они — само мучение, придуманное в аду и, несомненно, мужчиной. Тем не менее со временем нога к ним привыкает. Они формируют друг друга: стопа — тапочку, тапочка — стопу, и становится чуть легче. Но удобно — никогда.

Она обмотала ленты вокруг ног, особенно туго у щиколоток, аккуратно завязала их и с довольным видом похлопала каждую пухлой рукой.

— Bon! Je suis prete.(Хорошо. Я готова, фр.) Пошли — я буду танцевать в лунном свете.

Блавинская порхнула мимо сестры Доры, подхватив на ходу кашемировую шаль, и направилась к двери.

— Мадам!

— Не возражай, дорогая Schwester (сестра, нем.)! Мы идем в сад. Ступай за мной.

Графиня вышла в коридор и зашагала к лестнице.

Сестра Дора, с трудом выбравшись из-под белого лебедя, черного лебедя и алой пачки, с ужасом обнаружила, что у нее занемела левая нога.

— Черт! Проклятие!

Она упала на колени и снова поднялась, спеша изо всех сил за Миртой, королевой русалок, хромая по коридору и вниз по лестнице, мимо дремлющего в вестибюле привратника, а потом за двери — в ночь.

В Кюснахте лунный свет струился сквозь шторы, падая наискосок в изножье кровати, где лежали Эмма и Юнг.

Его рука покоилась на ее животе и уже ощутила один толчок, на который Юнг ответил, выстучав пальцами послание с помощью азбуки Морзе: «Привет тому, кто там живет! Привет!»

— Толчки начались только сегодня, — сказала ему Эмма. Я люблю представлять себе, как она кричит: «Мне нужно больше места! Больше места!»