Тимоти Финдли - Пилигрим

Юнг задумался. «Да, на поверхности. Заклинание Фуртвенглера: «Сделай это!», Менкена: «Есть только то, что есть» и мое собственное: "Луна! Луна!"…»

Он вновь взялся за перо. «Только начала без продолжений, события без внутренней связи, знания, ограничиваемые все более узким кругом специальных вопросов, мелкие неудачи занимали место серьезных проблем, горизонты сужались, духовная пустота и рутина казались нескончаемыми…» (К.Г.Юнг, «Воспоминания, сновидения, размышления». Пер. с нем. И.Булкиной)

Юнг наполнил стакан — опустошенный всего один раз — и раскурил сигару, потухшую в пепельнице. Но все это только отвлекало. Бренди обожгло горло, дым наполнил легкие, а запах серной спичечной головки заставил его снова протереть глаза.

И опять — ручка.

«На полгода я заключил себя в этот монастырь для того, чтобы вполне проникнуться жизнью и духом психиатрической лечебницы, я от корки до корки прочел все пятьдесят томов «AlIegemeine Zeitschrift fur Psychiatrie» (журнал общей психиатрии, нем), чтобы ориентироваться в существующей на тот момент научной ситуации. Я хотел знать, как человеческий дух реагирует на собственные расстройства и разрушения, потому что психиатрия казалась мне ярким выражением той биологической реакции, которая завладевала так называемым здоровым сознанием при контакте с сознанием расстроенным» (К.Г.Юнг, «Воспоминания, сновидения, размышления». Пер. с нем. И.Булкиной).

И все же … Все же …

Перо зависло в воздухе.

Юнг отложил его и дописал дальше только в уме: «Реализация себя — это все, что может и должно быть. Того Я, что существует в каждом и жаждет вдохнуть полной грудью.

Мое Я. Я Пилигрима. Я Блавинской. Я Эммы. Я ребенка, уже лежащего в нашей постели в животе у Эммы.

Я лавины Сибил Куотермэн. Я бабочки Пилигрима.

Да! Бабочка была реальна, как и я сам, сидящий здесь, и она стремилась в горы за окном. Я — слепой Я — не видел ее, но, слава Богу, Я Пилигрима увидело, и он открыл окно и выпустил ее на волю».

Юнг закрыл глаза, снял очки и положил их на стол.

— Я верю ему! — прошептал он. — Верю. Если я не смогу ему поверить, то погибну, даже не попытавшись…

Пилигрим в этот вечер тоже сидел один. Он раздвинул шторы и смотрел из окна спальни, как восходит луна. Однако не луна занимала его мысли. Он думал совсем о другом, и эти размышления изумили его самого, настолько они были непрошеными.

…а теперь я расскажу тебе сказку о прилежном кролике. Его звали Питер, а его овдовевшую мать — Жозефиной. У него было три сестры: Мопси, Флоnси и Тряпичный Хвостик. А кроме того, у него был двоюродный брат по имени…

Барнаби!

Нет, не то. Хотя имя должно начинаться на «Бэ». Я так думаю.

Бобби?

Нет, вряд ли. Только не кролик Бобби. «Кролик Бобби» не звучит, а Питер — звучит. И Мопси, и Флоnси, и Жозефина, и Тряпичный Хвостик — тоже. Все это настоящие кроличьи имена, а…

Барраклюк.

Кролик Барраклюк. Это уже лучше. Был такой мальчик, живший в приюте Христа, который питался только салатом. Салатом, горохом и капустой — зелень как панацея. Барракать — Барракак. Его вечно дразнили; и не просто дразнили — над ним измывались. Даже заставили носить на шее табличку со стишком:

Мальчишки — они всегда такие. Они ведут войну на школьном дворе, а потом она выплескивается на футбольные поля и на поле Ватерлоо. Бедняга Барраклюк! Он сам был бельгийским полем боя, где его лупили почем зря. А потом он уехал и погиб в Судане при Омдурмане ( город в Судане, где произошло сражение в 1898 г.). Что бы это ни значило.

И все потому, что ел салат.

Он хотел стать драматургом. Вторым Ибсеном.

Ибсен.

Это ж надо такое придумать! Как будто англичанин может стать Ибсеном! И все же он был им — он был предан простым реалиям жизни. Жизни, как таковой.

«Будь моя воля, я закрыл бы все двери в царство грядущего! — говорил он. — Если бы Ибсен не захлопнул их до меня. Я закрыл бы все двери, не только двери кукольного дома! И накормил всех диких уток в мире. А еще я выстрелил бы из всех ружей, хотя говорят, что люди не должны так делать. Однако Гедда (героиня пьесы Г.Ибсена «Гедда Габлер») выстрелила — и была права. Права, потому что другие женщины тоже попадали в такую ситуацию и поступали так же. Но на каждую Гедду, которая стреляет, должно быть много таких, которым это не нужно — не нужно умирать. Да, Пилигрим! Да! Ты в это не веришь? А я верю. Верю. Именно для этого пишут пьесы — или должны писать. Чтобы порвать цепи. Чтобы освободить нас друг от друга и от диких, удушающих, убийственных правил, по которым мы живем. Именно это я, сделал бы — и сделаю когда-нибудь, если у меня будет хоть малейшая возможность!»