Тимоти Финдли - Пилигрим

Пилигрим погладил страницы и закрыл книгу.

Барнаби? Бобби? Барраклюк ?

Представим, что у меня есть двоюродный брат, чье имя начинается на «Бэ». Как бы я хотел, чтобы ею звали?

Бенедикт?

Предатель Арнольд (Бенедикт Арнольд (1741–1801) — один из самых знаменитых предателей в истории Америки, продавший англичанам военные секреты во время Американской революционной войны) — или же шекспировский балагур, завзятый холостяк, как и я сам ( Герой комедии В.Шекспира «Много шума из ничего» )? Я никогда не был женат, хотя и выходил замуж, когда рождался женщиной…

Но я же не желаю, чтобы мой двоюродный брат был предателем только потому, что его имя начинается на «Бэ»?

Впрочем, не уверен. Предатель хотя бы знает, чего хочет. А мы, остальные, колеблемся и надеваем патриотические маски. Лучше уж раз и навсегда оказаться по ту сторону забора. Это по крайней мере означает, что у человека есть выбор, что его сознание живо и он способен спорить. Просто родиться американцем, англичанином, греком — ничего не значит, если у вас нет права выбора. У каждого человека должна быть возможность родиться вопреки чьим-то верованиям. Просто патриотом — это кандалы.

Ладно, Бог с ним, с Бенедиктом Арнольдом.

А шекспировский Бенедикт? Я мог бы проголосовать «за», но у него есть один недостаток. Он женился.

Пилигрим отложил книгу и сел на кровать. Бедняга Барраклюк! При Омдурмане…

Империя.

Он искоса глянул на обложку.

Голубой пиджак. Медные пуговицы. Редиски. Малиновка. Рукоятка лопаты. Ноги в шлепанцах.

Малиновка поющая. Питер в экстазе — грызущий. И растущая волокнистая фасоль. И вскопанная земля — разрыхленная и пышущая здоровьем. Великолепная. И малиновка с поднятой лапкой, и Питер, положивший ногу на ногу. Само олицетворение песни. Само воплощение умиротворения.

И каждый из них вторгается в чужую империю: огород мистера Макгрегора.

Почему все это кажется таким знакомым?

— Дай мне застолбить эту землю и посадить мою капусту, — сказал Пилигрим луне за окном. — Моя капуста будет вешками. Моими вешками, которыми я заявляю права на землю. Мою землю. А если ты ступишь на нее, не принимая всерьез мои вешки и намерения, моя жена запечет тебя в пирог.

Он улыбнулся и закрыл глаза.

Оставь Луну в покое — на ней нет вешек. Но когда-нибудь они на ней будут — и Барраклюк погибнет там, Как пить дать. За любовь к капусте и салату.

Кузен Бенедuкт, я приветствую тебя! Я уже по другую сторону этого спора. Я слишком часто видел, как люди пушками заявляют права на свой огород.

Как же, как же… ну как же его звали?

Бенедикт? Абу бен Адем ( Герой стихотворения Ханта (Генри Джеймса) Лея О784-1859), английского поэта и журналиста)?

Пилигрим улыбнулся.

Benedictus qui venit in nomine Domine?

«Благословен Грядый во имя Господне…» (Евангелие от Матфея, 23:39; от Луки, 13:35)

Кролик Питер.

А теперь ее нет — последней, нашедшей меня. Она подошла ко мне, когда я лежал под деревом, и спросила: «Вы заблудились? Могу я помочь вам найти дорогу?»

В руках у нее была книга — детская книга, Как и эта. Братья Гримм.

«Мне двенадцать, — сказала она. — Ия уже слишком взрослая, чтобы читать волшебные сказки. Но книга была на полке, а я не могла заснуть… Вы знаете сказку про Генделя и Гретель?»

Я ответил: «Нет. Меня зовут Пилигрим».

А ее звали Сибuл — и ее дочь Темпл двадцать пять лет спустя подарит мне «Сказку о кролике Питере».

«Темпл Прайд, — прочел он снова. — С любовью от мамы, Рождество 1905».

Барраклюк. Капуста. Империя. Смерть.

Если бы только я мог вспомнить…

Он выключил свет и лег, натянув одеяло до подбородка.

Я буду лежать, и имя само ко мне придет.

Брамс. Бетховен. Бах. Боккерини. Беллерофон. Баал. Бэкон. Блеет. Бронтозавр. Баррu. Барнум. Белок. Блейк. Борджиа. Бульвер-Литтон. Бенджамин…

Бенджамин. Ну конечно! Мой кузен Бенджамин. Приветствую тебя!

Перед глазами у него стояла Темпл- такая, какой она была сегодня на станции, с Алисой, украшенной черным бантиком, братьями и сестрами по сторонам. Ее мать, Сибил, умерла. Погибла. Ушла. На самом деле ушла — в лес, вместе с Гензелем и Гретель, где они с Сибил встретились столько лет назад. Кто знает, позволят ли ему когда-нибудь последовать за ней?

Было полнолуние, и Татьяна Блавинская не могла уснуть.