Эдвард Резерфорд - Дублин

— Надо же, — весело заметил Шеридан, — а на меня так же действует кларет.

О’Тул обращался к Свифту с подчеркнутым уважением, а к Уолшу в светской манере, говоря, что слышал много хорошего о его брате Теренсе. Он также обменялся несколькими словами с Гарретом, но тот отвечал односложно, и Уолш предположил, что юноша, возможно, смущается, однако в какой-то момент он напрямую обратился к поэту:

— Из какой части Уиклоу вы пришли?

— Из верхней. По дороге к Глендалоху. То место называется Ратконан.

— А вы знаете Бреннанов?

По лицу О’Тула как будто скользнуло легкое облачко.

— Есть там такая семья. — Он осторожно посмотрел на Гаррета. — А вы как-то связаны с Ратконаном?

Гаррет уставился на него:

— Можно и так сказать.

— А-а… — О’Тул задумчиво кивнул. — Зеленые глаза. Это многое объясняет. — Но больше он ничего не добавил. Когда с едой было покончено, он отодвинул стул в сторону и взял свою лиру. — Сначала, — заявил он, — немного музыки.

Первым делом он сыграл короткую джигу, потом нежную старую ирландскую мелодию, и Фортунат предположил, что это было прелюдией к какой-то ирландской легенде. Но потом, к его удивлению, О’Тул вдруг заиграл живую итальянскую пьеску, в которой Фортунат, к своему огромному удивлению, узнал адаптированный скрипичный концерт Вивальди. Видя его изумление, Свифт наклонился к нему.

— Я слышал, как слепой О’Кэролан точно так же переделывал на свой лад итальянские сочинения, — прошептал он. — Ваши ирландские музыканты могут встать рядом с любыми европейцами.

А О’Тул уже искусно вернулся к ирландским мелодиям. Сыграв три или четыре, он остановился, и Шеридан подал ему еще виски. К этому времени женщины с кухни вернулись в комнату вместе с мальчиком из конюшни и работниками с фермы, так что все жившие в этом доме собрались полностью.

— Теперь, — тихо произнес поэт, — одна-две истории.

И он, иногда напевая, иногда декламируя, принялся рассказывать древние ирландские легенды о Кухулине и Финне Маккуле, о древних королях и святых, о мистических событиях. В основном он говорил на ирландском, но раз или два с легкостью переходил на английский. И так в течение часа, лишь изредка он прерывался, чтобы сделать глоток виски.

— Тебя будут помнить, Арт, очень долго после того, как все мы окажемся забыты, — тепло произнес Шеридан, когда поэт наконец остановился.

Несколько минут вся компания тихо попивала, почти не разговаривая. Потом О’Тул снова коснулся пальцами струн лиры.

— Мое собственное сочинение! — возвестил он. — Я его назвал «Река Бойн».

Пусть дело ирландских католиков было полностью проиграно в битве у реки Бойн, никто ничего не забыл. Да и могло ли так быть, если протестантские лендлорды заняли все украденные у католиков земли, а закон добавил оскорбления и каждый день бередил раны? Нечего было и удивляться тому, что поэты пели тоскливые песни, вспоминая ту Ирландию, что была утрачена, вызывая видения страны, вернувшейся к древнему великолепию и пробуждая мечты о том дне, когда это осуществится. Однако надо всем этим висела печаль, тоска, призыв к якобитам. И все это выражали музыканты вроде О’Кэролана. А теперь и Арт О’Тул пел такой же прекрасный плач — плач по крови, пролитой у прекрасной реки Бойн. Поэт стенал о потере Лимерика, горевал по «диким гусям», улетевшим давным-давно…

Все были тронуты, и ирландцы, и англичане. Фортунат поглядывал по сторонам и видел, что у женщин выступили слезы на глазах. Свифт молчал, но был откровенно взволнован. Шеридан полузакрыл глаза и едва заметно улыбался, как какой-нибудь ангел. Даже Тайди как будто задумался, осознавая, возможно, красоту музыки. Но взгляд Уолша в особенности привлекло лицо Гаррета Смита.

Преображение было удивительным. Исчезло угрюмое выражение замкнутости, прежде характерное для юноши. Его лицо расслабилось. Он смотрел на поэта сияющими глазами, приоткрыв рот от восхищения.

В чем бы ни заблуждался этот молодой человек, думал Фортунат, он обладает и чувствами, и талантом, в том сомнений быть не могло. Он действительно должен учиться в Тринити, размышлял Уолш, и мы с Теренсом могли бы его туда отправить, если бы он не был католиком. Но, как католик, он не мог приобрести профессию, требующую обучения, знаний, а ведь природа явно предназначила его именно для этого. Но он вынужден испытывать разочарование и неудовлетворенность, работая в лавке бакалейщика. Фортунат покачал головой, осознавая весь ужас ситуации. Он подумал о своем разговоре с достойным священником и о том, какими могли быть чувства Гаррета к невежественной девушке-служанке, которую легко соблазнить. И ведь, скорее всего, как раз в это время бедняжку увозят назад, к родным, в горы Уиклоу. В то самое место, как теперь выяснилось, где жил О’Тул. Что за странное совпадение. Не было ли во всем этом какого-то тайного смысла? Что все это означало?