Эдвард Резерфорд - Дублин

Западные ворота лежали меньше чем в четырехстах ярдах. Но на широкой улице, ведущей к ним, собралось множество пехотинцев. Копейщики и мушкетеры быстро строились в боевой порядок. Похоже, человек сто или больше. С боковой улицы выскочило с полдюжины всадников, создав защитную полосу перед пехотой.

Барнаби оглянулся. У него было двадцать всадников, вооруженных, как и он сам. А враги, явно поняв, что именно произошло возле церкви, намеревались дорого продать свою жизнь. И Барнаби крикнул одному из своих:

— Найди подкрепление!

Враг, может быть, и отчаялся, но его отряд состоял из опытных ветеранов и к тому же солдат Христовых. Сам Кромвель приказал Барнаби охранять ворота. Бог их защитит. Барнаби оценил на взгляд силы врага.

И как раз в этот момент облака разлетелись, яркий луч вечернего солнца брызнул прямо на то место, где стояли вражеские всадники, ослепив их внезапным огнем, пусть на мгновение. И Барнаби понял с предельной ясностью, что это и есть Божье знамение — ему осветили путь, и это была дорога к обещанной земле.

— Не моей рукой, о Господи, но Твоей! — пробормотал Барнаби и, взмахнув мечом, отразившим солнце, отдал приказ атаковать.

И Барнаби Бадж бросил коня вперед и сокрушил врага, и кровь ирландских дикарей брызнула во все стороны. Всадники были выбиты из седел, пехота сыпалась на землю, паписты разбегались перед ним, а он рубил, рубил и рубил во славу Господню.

Позади раздались крики. Барнаби оглянулся. Подоспело подкрепление круглоголовых. Значит, так тому и быть. Враги Господа рассыпались. Барнаби пришпорил коня, догоняя бежавших.

Они прятались во дворах и переулках, мчались вдоль по улице. Барнаби уже видел ворота, в сотне ярдов впереди. Они были открыты. Барнаби устремился к ним.

И тут он увидел папистского солдата, одетого как конник, но без лошади. Тот прятался у входа в какой-то проулок. Злодей прижимал к себе маленькое дитя, а его широкое красное лицо было обращено к Барнаби. Он что, думал вот так избежать правосудия?

Барнаби развернул коня и одним ударом рассек шею и грудь паписта, а заодно и ребенка.

Не приходилось сомневаться в том, что ребенок тоже папист. Да и не важно. Барнаби снова повернул коня. Между ним и воротами еще оставались паписты. Работы хватало.

И пока он рубил врагов, и видел, как они падают на землю, и ощущал на лице солнечный луч, он познал славу Господню и не сомневался, что получит обещанную землю, которую ему были должны за его пятьсот фунтов.

И настал вечер в Дроэде, и роялистский гарнизон был уничтожен. Англичане и ирландцы, протестанты и католики. Две с половиной тысячи человек были убиты, многие уже после того, как сложили оружие.

Прошел также слух, что перебили и простых горожан. Без сомнения, часть из них действительно погибла, хотя настоящих свидетельств тому нет.

Но кто бы мог сказать, пусть даже это и было правдой, что такая бойня кого-то потрясла? Когда короли и парламенты отправляют людей воевать, им все равно, чья кровь прольется. По-другому и быть не могло. Сотню лет, с тех пор как Лютер и Кальвин раскололи христианский мир, все повторялось. Из поколения в поколение проливалась кровь. И по всей Европе убивали: католики протестантов, протестанты католиков.

Везде было одно и то же.

Морис Смит смотрел на древний сундук. Он уже много лет собирался его открыть.

На улице стоял ясный мартовский день, ветер летел над Ратконаном с легким шумом, похожим на шепот самой веры, идущей с моря.

Сундук принадлежал отцу Мориса. И хранился с тех самых пор, как Уолтер Смит исчез. Морис лишь знал, что в нем лежат какие-то старые бумаги, а спросить теперь было не у кого.

Никто так и не узнал, что случилось с Уолтером Смитом. Предполагали, что его могли ограбить и убить где-то в пути. Один или два человека даже думали, что он присоединился к отрядам роялистов, но это было совсем не в его характере, к тому же и доказательств подобного не имелось. И это было к лучшему. Ведь если бы Уолтер оказался замешанным в борьбу, для его семьи после победы Кромвеля дела могли сложиться куда как хуже.

Но что бы ни произошло с Уолтером, его бумаги и личные вещи сохранили. Когда жизнь в Дублине стала невыносимой для торговца-католика, Морис уехал во Францию. Дойлы любезно забрали к себе его мать Энн, а сундук с бумагами вместе с другими вещами перевезли на их чердак. Там все и оставалось, даже после возвращения Мориса, пока несколько лет назад он не забрал эти вещи.