Александр Волков - Скитания

– Подумай обо всем, что ты от меня услышал, и осмотрительно избери свою дорогу. Неверная тропа приводит путника к гибели!

Прямая угроза прозвучала в этих словах, и Фелипе ее понял. Почтительно поклонившись, он ответил:

– Я буду осторожен, мессер!

Товарищи встретили Бруно расспросами.

– Мессер приор дал мне выговор за то, что я не очень усерден в отправлении религиозных обязанностей, – ответил Фелипе.

Школяры приняли этот ответ как отговорку, но больше приставать не стали.

А Фелипе, оставшись наедине с Сальваторо, без утайки рассказал обо всем, что произошло у приора.

Ронка ничуть не удивился.

– Я думал, ты давно знаешь, что между аббатом и приором идет тайная война. Тщеславие мессера приора не имеет пределов. – Сальваторо рассмеялся. – Мне недавно удалось подслушать разговор между доном Марио и одним священником, приехавшим в монастырь по каким-то делам. Приезжий, как видно, был хорошо осведомлен о притязаниях приора. Он поймал его в коридоре и обратился, поклонившись чуть не до земли: «Мессер аббат, разрешите мне представить вашему вниманию мою скромную особу…» Посмотрел бы ты, как просияло суровое лицо дона Марио. «Дорогой брат, – сказал он с глубоким вздохом, – вы ошиблись. Я не аббат, а только приор…» – «Не может быть! – горячо воскликнул священник. – С вашим величавым видом, с вашей внушительной осанкой… Нет, нет, для такого выдающегося человека, как вы, мессер, только кардинальская мантия была бы впору…» Хитрец получил лучшую келью, ему дали мягкую постель, за трапезой его сажали на лучшее место… Однако, – заметил Ронка, – твое дело обстоит скверно. Аббат и приор стараются перетянуть тебя каждый на свою сторону, и тебе придется решить, станешь ты паскуалистом или порчеллистом. Ведь они из кожи лезут вон, чтобы собрать себе побольше сторонников.

– Что посоветуешь мне ты, друг?

Сальваторо, подумав, ответил:

– Без сомнения, у приора есть сильные покровители и в Неаполе и в Риме, иначе аббат избавился бы от него. Но я полагаю, тебе надо держаться аббата: ведь вся власть в монастыре принадлежит ему.

Ронка в свои девятнадцать лет рассуждал очень разумно: жизнь в монастыре научила его многому.

– А я-то думал, – со вздохом сказал Фелипе, – что монастырь – тихая пристань. Вот тебе и тихая пристань!

Враги зорко следили друг за другом, и шпионы аббата в тот же день донесли ему, что приор вызывал к себе Бруно. Мессера Паскуа встревожило это известие. Он знал, что приор – тайный иезуит и что именно поддержка иезуитов дает ему такую силу, что выжить его из монастыря оказывается невозможным.

Общество святого Иисуса [118]образовалось недавно, но уже распространило свое влияние на всю Европу и пользовалось покровительством самого папы. Аббат Паскуа справедливо считал, что приор – не единственный иезуит в Сан-Доминико Маджоре, что многие его сторонники также члены этого ордена, и если он теперь вызвал Бруно, то, вероятно, имел целью и его вовлечь в иезуитский орден.

А меж тем аббат сам имел виды на Фелипе, надеясь, что талантливый юноша станет его деятельным сторонником. При встречах Паскуа ласково заговаривал с послушником, расспрашивал его, не тоскует ли он по дому, по утраченной возлюбленной. Аббат ждал, что Бруно, чувствуя благосклонное к нему отношение, попросит смягчить для него суровые монастырские правила. Фелипе не просил ни о чем, и мессер Паскуа не мог не подивиться твердости характера молодого новиция.

«Я не уступлю Бруно дону Марио, – решил аббат. – Я сделаю из мальчика видного богослова, это прославит монастырь и даст мне лишний шанс в борьбе с иезуитом. Но прежде всего я вырву Бруно из-под власти приора. Я переведу его из школы в университет. Судя по тому, что говорят о нем учителя, он этого вполне заслуживает».

На следующий день Фелипе получил приказ явиться к аббату. Разговор состоялся поздно вечером в той же капелле с веселыми мучениками на стенах. Бруно снова увидел страшные черные глаза на занавеске. Теперь он решил разгадать эту загадку и вплотную подошел к ширме. Глаза были искусно нарисованы на материи, а огромные зрачки оказались дырками, сквозь которые смотрели настоящие глаза дона Амброзио. Фелипе не мог сдержать улыбки.

– Я вижу, ты смеешься, сын мой? Как тебе нравится моя выдумка?

– Она очень искусна, мессер, – вежливо ответил Бруно, – но я не понимаю цели…

Ширма раздвинулась, и перед Фелипе появился сидевший в удобном кресле мессер Паскуа. На монахе была богатая сутана из гранадского шелка. На груди сиял золотой крест, усыпанный алмазами.