Александр Волков - Скитания

– Какая же это жизнь! – горестно воскликнул Бруно.

– Эх, друг Липпо, – серьезно сказал Ронка, – приходится терпеть. Да это все ничего, а вот наука не дается. Мне бы хоть какую церковную службишку раздобыть, я бы зажил как у Христа за пазухой. Сестер бы приютил: они в батрачках маются.

Тронутый его печалью, Бруно пообещал:

– Ладно, Сальваторо, не горюй: я тебе в учении буду помогать.

– Правда?! – Добродушное лицо Сальваторо засияло радостью.

День пришел к концу. Фелипе еле дотащился до постели.

И снова во сне Ревекка, и снова гудел колокол, и заботливый Сальваторо расталкивал Бруто и тащил ко всенощной.

Так прошла неделя. Фелипе исхудал, ходил сонный, вялый, монастырские порядки действовали губительно даже на его крепкое здоровье. Сальваторо рассказал Бруно, что у школяров есть тайник. Там слабые и устающие отдыхают, укрываясь от надзора монастырского начальства. Сальваторо предложил Бруно спрятаться там на несколько дней, чтобы набраться сил. Фелипе поблагодарил товарища и отказался.

Прошли три недели. Фелипе привыкал к монастырским порядкам. Для него стало привычным делом вскакивать среди ночи с постели и бежать в капеллу молиться. Среди школяров Бруно выделялся начитанностью и большими знаниями. Говоря между собой, учителя называли Бруно светилом школы.

Слухи о новом «светиле» дошли до приора, дона Марио Порчелли. Под его началом были обе школы – внешняя и внутренняя. Он принимал и увольнял преподавателей, следил за дисциплиной учащихся. Провинившихся учеников отправляли к нему, и он сурово наказывал их.

Внутренняя школа заволновалась, когда ученика Филиппе Бруно потребовали к приору. Казалось, для вызова не было никаких явных причин, и досужая молва сделала заключение, что есть причина тайная. Вероятно, Бруно совершил проступок, о котором отцу приору стало известно от соглядатаев.

…Приор, высокий сухощавый монах с орлиным носом и суровыми серыми глазами, с гордой осанкой, принял Фелипе в своей келье. Келья скромного служителя бога состояла из трех роскошных комнат и большой приемной. Когда раскормленный служка впустил молодого школяра, приор сделал знак монаху удалиться.

– Садись, сын мой! – приказал дон Марио смущенному юноше.

Тот опустился на стул около порога.

Приор начал расспрашивать Фелипе о том, как ему живется в монастыре, хорошо ли относятся к нему преподаватели, хватает ли ему бумаги и чернил. Удивленный Бруно на все вопросы отвечал коротко и точно. Но, как видно, не для пустой траты слов призвал послушника помощник аббата. И дон Марио спросил:

– Доволен ли ты, сын мой, тем, что вступил именно в нашу обитель?

– Да, мессер, – подтвердил Бруно.

– И ты прав. Полагаю, что выбор был внушен тебе свыше. Среди всех орденов святой католической церкви доминиканский орден – самый известный и заслуженный, а из монастырей нашего ордена Сан-Доминико Маджоре пользуется наибольшей славой. Но – увы! – в мире нет ничего совершенного… И нашему монастырю недостает хорошего руководства для того, чтобы стать земным раем.

Эти последние слова были сказаны таким тоном, в котором прозвучало что-то очень знакомое Фелипе. Где он совсем недавно слышал такую речь? Бруно вспомнил. Это аббат Паскуа с такой же горечью говорил о неизвестном враге, подстрекающем монахов к неповиновению властям. Так вот оно что! Между аббатом и приором существует вражда, и потому-то они с такой злобой говорят друг о друге.

Фелипе прикинулся простачком.

– Недостает руководства? – удивленно воскликнул он. – А мессер аббат? А вы, святой отец? А уважаемый отец ключарь? Разве не правите вы трое всеми делами в таком же согласии, какое существует между тремя лицами пресвятой троицы?!

Дон Марио мрачно усмехнулся:

– Я не сказал бы этого другому, но ты, сын мой, по-видимому, заслуживаешь доверия. Я чувствую в себе великие возможности выдвинуть нашу обитель на первое место в христианском мире, но есть враждебная сила, которая мешает осуществить мои планы…

«Все понятно! – подумал Фелипе. – Вам, мессер приор, хочется спихнуть мессера аббата, чтобы сесть на его место…»

Вслух он сказал:

– Я не понимаю, на кого вы намекаете, мессер!

– Nomina sunt odiosa! – важно возразил приор, и Бруно чуть не рассмеялся: до того сходны были приемы, при помощи которых аббат и приор старались очернить один другого.

Дон Марио решил, что им для первого раза сказано достаточно. Он отпустил новиция со словами: