Райдо Витич - Противостояние

И рванула к нему, приподнялась:

— Три-четыре утра! Все спят, самый сон! А на вагоны со спящими людьми летят снаряды. Вагоны вздымаются, горят. Дети, женщины в панике! Они не понимают, что происходит. Они слышат грохот, видят как влетают стекла из окон от взрывов. Они бегут, они пытаются выбраться из горящего состава… А сверху мессеры. Очередь и нет у бабушки внучки! Нет у матери ребенка! Нет у ребенка ни отца, ни матери!!

Ян стоял и смотрел не в силах пошевелиться, прервать ее. Он видел искаженное от ярости и боли лицо и понимал, что девушка пережила такое, что и взрослый бы с ума сошел. И не она сейчас кричала, выплевывая слова ему в лицо, словно обвиняла — боль ее кричала, горе, потери, ужасы, что довелось ей видеть.

В палате тихо было, все застыли, слушая контуженную.

— Никого нет!! — рухнула на подушку, задыхаясь. — А деревни ты видел? Представь тридцать дворов. Обычные избы, обычные колхозники в них. В одном доме мать ребенка больного молоком поит, в другом в люльке качает. В третьем муж и жена обнимаются. В четвертом бабушка с внучком букварь учат… А тут приходят фашисты и начинают выгонять всех из домов. Прикладами бить, загоняя в амбар. Вот в чем были в том и гонят на улицу, в холод! В амбар!… Всех… И бабушку с внучком, и пару, и больного ребенка с матерью, и мать с младенцем. Всееех!!… Потом спокойно, деловито обкладывают амбар с кричащими от ужаса, ничего не понимающими людьми соломой… И поджигают…И люди горят!!… Пепел, как снег летит…

Смолкла, побелев. Вдруг подумалось: зачем она это ему говорит?

Что он может понять?

И не вернуть, хоть закричись, ни себя, ту наивную дурочку, ни сожженных заживо, убитых, умерших от пыток, голода. Как не вернуть погибших матерей детям, детям матерей, женам мужей, мужьям жен. Ничего не изменить в прошлом, никого не спасти и не вытащить.

Только он тут причем?

Тихо стало. Ян сказать не знал что.

Марина, закрыв ладонями лицо, ткнулась в подушку. Светлана во все глаза с ужасом смотрела на соседку и все шею терла — душило ее от услышанного. У Марины, медсестры вовсе шприц на пол упал, разбился. Звон и заставил Яна очнуться.

— Зачем… вы это рассказали? — спросил дрогнувшим голосом.

Спокойным. Абсолютно спокойным!

— Не знаю, — уставилась на него с тоской. Горько было до одури, хоть в петлю лезь. — Думала вы поймете, как это — терять…

Банга моргнул, постоял и, развернувшись, вышел.

А Лена долго смотрела в закрытую дверь, как прилипла взглядом. И все понять не могла, смириться с тем, что родной человек от родного отказывается, что в эту злую годину, в это жестокое до невозможности время, люди так и не могут понять, что главное, что второстепенное — не может человек жить только ненавистью и в ненависти — в ней он может только сгореть или превратиться в зверя. А чтобы остаться человеком, нужно научиться любить и верить.

Ян сидел в своем кабинете, не зажигая свет. Он смотрел в темноту и думал: а если бы его дочь была жива, если бы ей довелось пережить то, что пережила эта девушка?

Но даже мысль об этом приводила с ужас, заставляла застывать в ступоре и ежится.

И подумалось, что даже хорошо, что его дочь умерла маленькой и тем спаслась от кошмара действительности.

Лена была еще слишком слаба, чтобы много думать о произошедшем. Даже мысли утомляли ее и клонили в сон.

Но только обход или перевязка, она просыпалась и все ждала улыбки от отца, самой обычной, самой мимолетной, взгляда пусть вскользь, но теплого, родного. А его не было. Спокойная невозмутимость царила в глазах, жила на лице. Ровный голос, размеренная интонация. И отчужденность.

— На поправку пошла, это же здорово! — щебетала Сима, отвозя ее в перевязочную. Лена не слушала ее, она искала взглядом отца. Но он появлялся лишь, когда Галина снимала бинты. Мазнет взглядом по лицу девушки и начинает обрабатывать, а та молчит и смотрит на доктора.

— Больно? — спросил он.

— Больно, — и хоть бы моргнула, застонала. Яну не по себе стало, почувствовал, что спросил об одном, а ответ, словно на другой вопрос получил, намек непрозрачный.

Галя внимательно поглядывала за девушкой, готовая, если что нашатырь поднести. Представляла насколько той больно, и поражалась, что та даже не морщится.

Та морщилась и вопила, но мысленно, и боль физическая ничто была по сравнению с моральной.

Женщина заметила немигающий взгляд девушки на Бангу.

— Что-то не так? — склонилась.

— Это мой отец.

Лейтенант непонимающе уставилась на полковника. Тот хмуро глянул на нее, на пациентку и бросил: