Александр Волков - Два брата (др. ред.)

Смутился Марков, лишь когда Меншиков объявил ему, что он отправляется вместе с царевичем Алексеем. Егор не любил и боялся царевича, особенно после того, как тот пытался втянуть его, Маркова, в свою распрю с отцом. Но, поразмыслив, механик успокоился.

«Не в карете же я с ним поеду, бок о бок! На запятках где-нибудь посадят, и то слава богу. А мне больше ничего и не надо! Еще, снаружи-то сидючи, больше увижу! А с царевичем, может, и трех слов за дорогу перемолвить не придется…»

С присущей ему добросовестностью Егор Марков решил основательно познакомиться с русским способом производства пороха.

Узнав в доме царевича, что до отъезда остается еще больше недели, механик отправился на сестринскую пороховую мельницу Ракитина. Там он провел четыре дня, ознакомился со всеми деталями производства и даже внес в него кое-какие усовершенствования.

Елпидифор Бушуев, давно вступивший в должность управляющего, провожал Маркова с низкими поклонами:

— Удивительно мне, Егор Константиныч, сколь некоторые люди могут быть слепы! Сие про себя говорю. От младости при пороховых делах состою, а не догадался же, что следует водяной силой бочки вертеть, в коих пороховая смесь составляется. Ведь не в пример же сие лучше, чем дубовой скалкой в бочонке бултыхать! И опять же, как вы помогли рабочим, что серу просевают! Теперь ситья двигают вашим приводом через стенку, в анбар не заходя. Дал вам бог соколиный глаз, неча сказать!

— Привычка ко всяким механическим ремеслам, — скромно сказал Егор.

— Нет, не говорите! Привычки мало — надо талант иметь! Превеликое от меня почтение и низкой поклон Ивану Семенычу! Ваш приезд ему сотни три рублев лишку на год принесет.

Царевич Алексей выехал из Петербурга 26 сентября 1716 года. С ним были Афросинья, ее брат Иван Федоров, глуповатый малый и любитель выпить, еще трое слуг и Егор Марков. Ивану Афанасьеву царевич дал наказ говорить всем: «Царевич поехал в Копенгаген, к государю».

Тяжелая дорожная карета медленно покатилась по набережной Невы.

Петербург разрастался и хорошел с каждым годом. В нем уже насчитывались десятки улиц. Прямые и длинные каналы с берегами, укрепленными сваями, чрезвычайно украшали город.

Царевич смотрел в открытое окно кареты. Погода была прекрасная. Нева, чуть взволнованная легким ветерком, бежала глубокая и темная; на речном просторе мелькали паруса. Домики на берегах реки выглядели свежо и нарядно, слышались веселые голоса людей. Но на душе у царевича было сумрачно и пусто.

Как встретит его заграница? Где удастся укрыться от страшного отца? Были моменты, когда царевичу хотелось приказать кучеру:

«Поворачивай обратно!»

Но он молчал.

На углу Невской перспективы [166] Невская перспектива — так назывался тогда Невский проспект. и Морской улицы достраивался большой каменный дом. Плотники устанавливали стропила.

Высокий, крепкий мастеровой в холщовом фартуке оторвался от работы, посмотрел вниз, приложив щитком руку к глазам, чтобы заслониться от солнца.

— Кажись, царевича карета, — заметил мастеровой.

— Гуляют, — хриплым голосом отозвался подручный, чумазый подросток.

— «Гуляют», — передразнил плотник. — Ты чего, Ферапошка, рот разинул? Смотри, галка залетит! Беги к десятнику за гвоздями. Боярское дело — гулять, в каретах раскатывать, наше дело — работать!

Плотник наклонился и стал обтесывать стропилину.

Алексею показалось, что сенат и Меншиков скупо снабдили его деньгами. Царевич занял в Риге у оберкомиссара Исаева пять тысяч червонцами и две тысячи рублей мелочью.

«Теперь хоть и до Рима, так хватит», — облегченно подумал Алексей.

Около Либавы царевич встретил тетку Марью Алексеевну, возвращавшуюся из Карлсбада в сопровождении Александра Кикина.

Марья Алексеевна и царевич долго разговаривали наедине. Марья Алексеевна ненавидела царицу Екатерину, она всей душой была за Евдокию Лопухину.

Царевна упрекнула племянника:

— Забыл мать! Ничего не пишешь, не посылаешь!

— Я пятьсот рублей ей отправил, — оправдывался царевич. — А писать что ж? Ей от моих писем пользы не будет, а мне худо…

Тетка разгневалась:

— Самолюбец! О себе думаешь! Помирился с отцом?

— Еду к батюшке, — угрюмо ответил Алексей.

— И благо. Отцу надобно угождать, это богу приятно. Какая прибыль в монастырь идти?

— Не знаю, буду ли батюшке угоден! Я сам себя не помню от горести, рад бы бог знает куда скрыться.