Петер Пранге - Княгиня

— Какая странная история, — заключила Кларисса. — И это тоже скрывал мрамор?

— Да, поначалу, — кивнул мастер, и глаза его восторженно заблестели. — А идея в том, чтобы запечатлеть то краткое мгновение, когда решается все: что одержит верх — их добродетель или же их страсть. Если у меня есть идея, то я просто беру в руки долото, и лишний камень отлетает. Иногда его бывает ужасно много, но я лишен права на неверный удар. Да, идея, — повторил Лоренцо, — внезапное озарение, именно оно и есть ключ ко всему!

Показывая Клариссе скульптуру за скульптурой, Бернини пояснял, почему та или иная женщина изображена именно так, а не иначе и какая идея его вдохновляла при создании данной работы. Незаметно мысли Клариссы переключились на Франческо Кастелли и на то, как он рассказывал о своей работе. Какие же они все-таки разные! Оба художники, люди искусства, но живут в разных мирах. Кастелли воплотил волю Божью в куполе собора Святого Петра, переведя ее на язык архитектуры, такой же серьезный и возвышенный, как и сама небесная вечность. А здесь, в скульптурах, принадлежавших резцу Бернини, ключом било вполне земное жизнелюбие и стремление человека к счастью, все в них казалось простым, легким, доступным и беззаботным, будто искусство — великая игра, и ничего более.

— Искусство, — сказал Лоренцо Бернини, словно угадав мысли Клариссы, — вымысел, позволяющий нам вернее оценить действительность. Оно — единственная серьезная вещь на этом свете. Вот потому-то искусство не должно изъясняться на серьезном языке.

И снова Кларисса, не выдержав, рассмеялась. Только теперь девушка поняла, что смеется, наверное, впервые за последние месяцы. В чем же дело? Она уже готова была сожалеть о предстоящем отъезде из Рима. Может, именно потому у нее душа не на месте?

Они вернулись к женскому бюсту, с которого и начинали осмотр произведений Бернини. Кларисса достала из рукава платочек, собираясь отереть залитое вином мраморное лицо.

Встретившись взглядом с изваянной женщиной, она невольно содрогнулась.

— Что это с вами? Вы застыли, прямо как Дафна перед Аполлоном!

Только сейчас Кларисса поняла, отчего это лицо так смутило ее. В глазах женщины она прочла тот же непокой, который переживала сама, ту же неизъяснимую и неотступную жажду, настоятельную потребность абстрактного действия, не направленного никуда и одновременно направленного на все сразу. Именно оно отпечатлелось на лице из белого отполированного мрамора. Насколько же глубоко сумел проникнуть в женскую душу творец скульптуры!.. Клариссу обуревало желание задать Бернини вопрос, и она, сознавая, что этого не следует делать, все же спросила:

— Кто служил прототипом этой скульптуры?

— Жена одного моего помощника. А почему вы спросили? Кларисса не ответила. Она была взволнована настолько, что не могла говорить. Ей вдруг страстно захотелось оказаться на месте той, с которой ваяли этот мраморный бюст, но желание это тут же сменилось страхом.

Не говоря ни слова, Кларисса повернулась и оставила маэстро в одиночестве.

Когда она вечером вернулась в палаццо Памфили, ее ожидал Уильям с письмом в руке.

— Спешная депеша, — с многозначительным видом произнес наставник — Из Англии.

Кларисса взглянула на адрес отправителя: письмо было подписано рукой лорда Маккинни, ее будущего супруга. Торопливо разорвав конверт, девушка стала читать. Дочитав послание, она недоуменно подняла брови и снова вернулась к началу.

«…король Карл принял решение править без парламента. Никто сейчас не в состоянии сказать, как и чем это обернется. Участь вашей и моей семьи под вопросом. Нам грозит оказаться в изгнании, без средств к существованию. Будучи католичкой, вы считаетесь внутренним врагом, как, впрочем, и я, пресвитерианин. Умоляю вас оставаться в Риме до выяснения обстановки…»

Кларисса отказывалась верить тому, что сейчас прочла. Перед ней возник слуга с огромной корзиной фруктов.

— Только что доставили. Вместе с приглашением кавальере Бернини.

Насколько же мудр промысел Божий! Конклав кардиналов явно не обошелся без него, принимая решение о назначении папы: если Урбан VIII даже на восьмой год понтификата по-прежнему не мог пожаловаться на здоровье, его болезненный брат Карло, уступивший ему папскую тиару и удовлетворившийся должностью генерала папской гвардии, скончался 25 февраля 1630 года в возрасте 68 лет от роду.

— Я готов позавидовать участи моего братца, — признался Урбан, поручая Бернини организацию траурной церемонии по случаю кончины генерала. — Римляне прощают папе все, что угодно, кроме затянувшегося пребывания на престоле. Мы же правим уже немало лет.