Петер Пранге - Княгиня

В этот момент, словно по незримому знаку, к ним подошла Олимпия.

— Ну и как тебе мой сюрприз? — поинтересовалась она.

— Уильям убьет меня! — воскликнула Кларисса. — Что же касается меня лично, то лучшего и желать не приходится.

От радости девушка обняла и расцеловала кузину.

— Ну-ну, где твой разум? — пыталась урезонить ее Олимпия. Однако мгновение спустя строгости на ее лице как не бывало. — Настоящая женщина, — заговорила она с обычной доброжелательностью, — никогда не должна давать волю чувствам. Что толку от строгой прически, если выказываешь свой восторг? Но постой, я же тебя еще ни с кем не познакомила. Дамы и господа, — обратилась она к гостям, — имею честь представить вам мою кузину. Нетрудно догадаться, что она прибыла к нам из далекой страны. Лишь по причинам, о которых я не имею права упоминать, — она бросила заговорщический взгляд на посланника лорда Уоттона, — я не назову вам ее имени, однако спешу заверить вас, что она — дама знатного происхождения. Если вы пожелаете обратиться к ней, называйте ее, пожалуйста, — тут Олимпия сделала паузу, — княгиня!

Новый титул — княгиня — все еще звучал в ушах Клариссы, когда она уже лежала в постели. Свалившиеся на ее голову события не давали девушке заснуть. Вновь и вновь в памяти мелькали образы минувшего вечера. Она, а не уродец Памфили стала его центральной фигурой: княгиня тут, княгиня там! С полдюжины предложений руки и сердца! Ее общества жаждали не только люди молодые, но и вполне зрелые епископы и княгини, монсеньору же пришлось киснуть остаток вечера в одиночестве, сидя в своем кресле. Всем хотелось обменяться с ней хоть парой фраз, разузнать о ее происхождении. Однако Кларисса ни словом не обмолвилась о том, кто она и откуда прибыла в Рим. Вот это великолепная игра!

Вздохнув, девушка закрыла глаза. Как знать, может, кто-нибудь из новоиспеченных поклонников именно в эту минуту лихорадочно строит планы ее похищения? Экипаж с занавешенными окнами, глубокая ночь, бешеная скачка по улицам спящего города — наверное, это и есть счастье! Рим представлялся Клариссе городом, где суждено осуществиться ее мечтаниям. И теперь ей предстоит провести в нем месяцы, а то и годы — и все благодаря Олимпии.

Чуть свет Кларисса была уже на ногах. На ее счастье, кухонная челядь хлопотала над приготовлением завтрака. Укутавшись в шлафрок, девушка поспешила по бесконечным коридорам, ступая необутыми ногами по холоду мрамора, но тут внезапно замерла. Из темной часовни палаццо доносились какие непонятные и загадочные звуки. Ну и ну — в такой час!

Изумленная, Кларисса решила подойти ближе и заглянула через неплотно притворенную дверь внутрь. В первое мгновение она ничего не могла разобрать в полумраке, а потом увидела два неясных силуэта, в обнимку сидевших на скамеечке перед исповедальней.

— Без тебя, — отчетливо произнес мужской голос, — я словно корабль без рулевого в бушующем море. Обещаю писать тебе каждый день.

— А я каждый день буду слать тебе ответные письма, — донесся женский голос. — И мы всегда и во всем будем с тобой советоваться.

Кларисса стояла затаив дыхание. Женский голос принадлежал донне Олимпии — никаких сомнений. А мужской — кто же это мог быть? Кларисса мучительно вспоминала, где могла слышать этот голос. В следующую секунду темная фигура шевельнулась, и Кларисса различила обезображенное лицо, которое прикрывал капюшон. Монсеньор Памфили!

В испуге отпрянув от двери, девушка стремглав бросилась к себе. Где-то вдалеке заплакал ребенок. Наверное, проснулся малыш Камильо.

Минуту спустя Кларисса лежала в постели. О сие нечего было и думать. Что все это значит? Прощание в часовне? Донна Олимпия и монсеньор Памфили? В такую рань? Перед глазами девушки вновь встал образ двух темных силуэтов, заключавших другу друга в объятия.

— Как тебе спалось, княгиня?

Донна Олимпия с малышом Камильо на руках за завтраком выглядела, как всегда, беззаботной. Кларисса невольно спросила себя, уж не привиделась ли ей во сне сцена прощания в часовне. Но уже во время утренней мессы в церкви Саит-Андреа на пьяцца Навона, куда она отправилась в сопровождении Уильяма, девушка твердо знала, что ей не пригрезилось, — картина увиденного с такой ясностью стояла перед глазами, что Кларисса с трудом проговаривала слова молитвы. Ее снедали томление, неизъяснимая и неотступная жажда, не испытанная до сих пор настоятельная потребность абстрактного действия, непокой, которому она не могла найти объяснения, томительная неопределенность. Амальгама этих чувств разительно отличалась от той, что девушка переживала в связи с предстоящим браком с лордом Маккинни. Может, это каким-то образом связано с теми загадочными узами, связывавшими мужей и жен, о которых предпочитали помалкивать ее родители?