Петер Пранге - Княгиня

— Помолчи! — прошипела Олимпия. — Женщина, умеющая экономить, все равно что кардинал. Отчего вы перестали есть, ваше святейшество?

Иннокентий действительно встал из-за стола и подошел к причудливо инкрустированному столику, стоявшему между окон.

— Что это? — вопросил он, и его еще секунду назад брюзгливая мина исчезла, уступив место изумлению.

Кларисса подняла взгляд, желая увидеть, что же повергло папу в такое удивление. На столике в свете стоявшего подсвечника красовалась модель фонтана, выполненная из полированного серебра: обелиск, и у его подножия четыре аллегорические фигуры.

— Что за великолепная работа! — восхитился Иннокентий, не отрывая взора от серебряной поделки. — Мы не припоминаем, когда в последний раз нам доводилось лицезреть подобную красоту.

— Так вам нравится? В самом деле нравится? — удовлетворенно закудахтала Олимпия, тоже подошедшая к столику. — Я специально поставила сюда эту модель, желая порадовать вас, ваше святейшество.

Ответом Иннокентия был преисполненный значимости кивок.

— Разве я не говорил, что синьор Борромини — настоящий архитектор? Самый добросовестный из всех, кого мы знаем?

Он поднял вверх палец и, придирчиво оглядев представителей своей ближайшей родни, которая по примеру папы тоже поднялась, с едва заметной улыбкой на обычно строгом лице добавил:

— И архитектор, который следит за расходами! Монсеньер Спада известил нас, что в Сан-Джованни уже почти готовы новые стены и завершены кровельные работы и расходы не превышены ни на одно скудо.

— До меня дошли слухи, — бросил через плечо продолжавший сидеть в одиночестве за столом Кампльо, — что недавно ему вручен орден короля Испании.

— Это нас весьма радует, — с удовлетворением произнес Иннокентий. — Синьор Борромини получил награду вполне заслуженно.

Кардиналы единодушно закивали в знак согласия, по залу прошел ропот удовлетворения. Кларисса почувствовала, как забилось ее сердце, — она была искренне рада признанию ее друга. Однако радость эта была недолгой. Стоило ей вспомнить Борромини, как тут же ее охватило непонятное чувство вины. Ведь с той встречи в обсерватории он так и не нанес ей визита, хотя она настойчиво приглашала его. Может быть, и он, увидев изображение святой Терезы, сумел разгадать заключавшийся в скульптуре смысл?

Недобрые предчувствия сделали свое — Кларисса отправилась в церковь Санта-Мария, чтобы своими глазами узреть скульптуру. И, надо сказать, работа Бернини повергла ее в ужас. Хотя ей уже приходилось видеть скульптуру в мастерской кавальере, Кларисса заметила произошедшие с ней изменения! В глазах святой, в ее лике, в каждой из пор ее мраморной кожи, в каждой складке одежды присутствовала экстатическая восторженность, пережитая самой Клариссой. С той поры как она увидела эту скульптуру, княгиня уже не могла ни с кем ее обсуждать. Любой, кто видел ее такой и кто, не вдаваясь в суть и истинное содержание мгновения, запечатленного Бернини в камне, предпочитал довольствоваться чисто внешними впечатлениями, имел полное право предать ее проклятию. Но разве право этого мира единственно верное и справедливое? К боязни Клариссы, что Борромини видел скульптуру святой Терезы, примешивался страх навсегда потерять во Франческо друга.

— Значит, вам нравится этот фонтан? — решила окончательно убедиться донна Олимпия.

— Вне всяческих сомнений, — ответил папа Иннокентий. — Вы действительно доставили нам большую радость. Но давайте все же вернемся за стол! Еда стынет, грешно пренебречь дарами Божьими.

Папа уже повернулся, однако невестка удержала его.

— Еще одна деталь, ваше святейшество. — Да?

— Эта модель, — донна Олимпия помедлила, — она… она выполнена не Борромини.

— Не Борромини?

На лице Иннокентия проступило удивление и разочарование.

— Нет, ваше святейшество. Ее отлил для вас кавальере Бернини.

— Бернини? — Папа произнес это таким топом, как будто речь шла об Антихристе. — Но мы же безо всяких оговорок отстранили его от участия в конкурсе! — Разочарование на лице быстро сменялось гневом. — Что вообразил себе этот человек? Постоянно творит такое, за что его давно пора отлучить от церкви. Совсем недавно он нагрешил тем, что представил святую Терезу самой настоящей шлюхой, а теперь набрался наглости…

— Прошу простить, ваше святейшество, я все же позволю не согласиться с вами, — не дала ему договорить донна Олимпия. — В случае с изображением Терезы следует винить не художника, который лишь отражает действительность, а ту самую порочную шлюху, которая служила ему моделью.