Иван Басаргин - В горах Тигровых

Однажды Митяй, как всегда, сидел на краю плота и, опустив ноги в воду, рыбачил. Вот он подсек тайменя, волосяная леска натянулась, как струна, вытащил. Затем сазана. Шумел и кричал. И вдруг у его ног взбурлила вода, сильно ударил огромный хвост по воде, обдал Митяя каскадом брызг, а когда брызги осели, там, где сидел Митяй, было пусто.

— Митяя рыба съела! — истошно закричала Марфа. И как была, в сарафане, лаптях, калугой ринулась в воду. Она за Митяя в огонь шла, пошла и в воду.

Марфа пловец хороший. Ныряла, плавала по желтой глади Амура, но Митяя не было видно.

— Митя-а-а-ай! — неслось над рекой, а в этом крике и боль и стон.

— Ну чего базлаешь, дура, вот он я, — вынырнул Митяй и саженками поплыл к плоту.

— Боже, жив, целехонек! — пыталась Марфа обнять Митяя прямо в воде, но Митяй оттолкнул ее и начал карабкаться на плот. Вылез, выплюнул воду и сипло заговорил:

— Значится, поймала меня рыба-кит за ногу и поволокла на дно. Я не испужался, а развернулся и кулаком по морде да по морде. Потом схватил за усищи и давай их дергать из стороны в сторону. Вот так я его, вот так, — показывал Митяй, как он дергал за усы кита — Я дюже боялся за очки, утони они, не нашел бы, где верх. А так ниче, дал я тому киту. Вот ус ба вырвать, хороша штуковина для лески.

— Ну слава богу, живехонек, потони ба ты, утопилась ба и я. Не жить мне без тебя. Помирать — так вместях,5

— А вот ежли тебя слопает рыба-кит, то я не буду топиться, хоша немного поживу за-ради потехи душевной… А ежли умру, то не хочу тебе попадаться и на том свете.

Митяй стал героем дня. Плавал на лодке от плота к плоту, рассказывал, как дрался с рыбой. Но каждый раз выходило по-другому. Наконец договорился, что его голова даже была в пасти кита…

— А какой он из себя?

— Ды с корову будет али чутка поболе…

Митяй врал безбожно. Рыбу не увидишь в амурской воде, мутная. Все решили, что Митяя мог схватить за ногу сом. Ловили они гигантов сомов. Могла и калуга.

Однажды попала им в сеть калуга, пудов на тридцать, всем табором ели несколько дней. Соглашались, что в такую пасть мог проскочить Митяй, а Марфа едва ли.

Плывут пермяцкие плоты. К веселью примешивается и настороженность, ее заронил Аниска, он говорил, мол, маньчжуры переправляются с того берега, ловят проходящих людей, живьем запекают в глине, как рыбу, а потом едят горяченьких. Хотя до сплава он говорил, что маньчжуры мирные люди, те, кто землей живет. Издали видели на том берегу одну деревню маньчжур, вторую, третью, никто из маньчжур и не пытался напасть, работали на своих огородах. Плывут себе люди, ну и пусть плывут. И совсем перестали страшиться, когда прошли место, где в старину стояла крепость под командой казака Хабарова. Чаще стали попадаться стойбища гольдов, а эти и вовсе мирные люди, сами боятся, чтобы кто их не обидел.

Повеселел и Аниска. Маленький, увертливый, непоседливый, он все умел: рыбу закоптить, заездок поставить, отмять рыбью кожу, штаны сшить, лодку выдолбить из цельного дерева. Наставлял мужиков:

— Учитесь, пока жив Аниска.

— Учимся. Пошто же не поучиться у хорошего человека? — степенно отвечали пермяки.

А дни идут. Вот уже июль на исходе. Травы вымахали в рост человека, пора бы причаливать к берегу, сена ставить. Рыбы накопить, насолить, домишки срубить. Зимы здесь долгущие, ветреные, как говорил Аниска, в палатке окостыжишься. Да и надоели те палатки.

Но большак вел и вел ватагу: а вдруг, мол, за тем поворотом Беловодье откроется.

А потом дальше стало хуже. Аниска не знал здесь Амура, поэтому плоты все чаще и чаще садились на мели. Стягивали, снова шли.

А порой закипало на плотах неудержимое веселье. Феодосий, как всегда, начинал первым. Кричал:5

— Степка, бросай руля, доставай свою гармозу, плясать буду! Жарь нашу "Барыню"! Жарь ее, суку старую!

— Грех! Грех! Не блазните дьявола, только сошли с мели, можем снова по его наущению сесть.

— Жарь, Степка! Ноги зудят, беси туда забрались, Жарь, Степка!

Степка разматывал тряпки на своей гармошке, растягивал мехи — и над Амуром гремела залихватская "Барыня", задорная и заковыристая. Враз веселела река, будто берега и те улыбались.

— В аду, в аду вам плясать на горячей сковородке, а тебе, Феодосий, первому, — орал Ефим — Беси вас будут шпарить в смоле!

— Хрен с ними! Еще посмотрим, кто кого будет жарить. Сюда, поди, еще ни один черт не забирался… Жарь, Степка. А ты отогрелся, другое заговорил о боге. А там тожить его поругивал. Жарь, Степка! "И-эх, барыня с перебором, ночевала под забором…"