Иван Басаргин - В горах Тигровых

За столом сидела Софка и пила чай.

— Софка, тебя чего сюда занесло?

— За тигром шла. Чутка приблудила. След в россыпях потеряла. Вышла к зимовью, а он, гля, крадется ко мне. На собачонку мою нацелился. Вот и торскнула из ружья.

— Это ты моего сняла. Ить я его видел за десять шагов. Не успел стрелить, ружье забыл зарядить. И все же не бабское это дело — за тиграми шастать. Но бог тебе судья, — ровно говорил Андрей, раскладывая добычу по полкам, чтобы быстрей растаяли зверьки.

— И не мужское это дело добывать мелкоту. Добывала, скукотна мне такая охота. А тут идешь — и душа млеет. Я ли его сшибу, он ли меня жамкнет. А как ссадишь, то и пойдет колесухой. Да с рыком, да с воем, мороз по коже.

— Обленился я ходить за тиграми, ни зимовья тебе, ни пристанища. А тут все под боком. Вот и занимаюсь бабской охотой, — усмехнулся Андрей.

— У каждого своя планида. Банешку я растопила, помыться у тя хочу. Не выгонишь?

— С каких это пор охотник охотника гнал бы от себя? Ночуй, места хватит. Сейчас кабашка разделаю, сгоношим едому, А тигра-то прибрала?

— Пока только шкуру сдернула. Кости и мясо завтра приберу.

— Задубеет от мороза.

— В бане оттаю. Притомилась я дюже, А ты кабашка-то тоже брось, не возись, я дорогой взяла поросенка, хлебова уже заварила. Завтра все и угоим.

— А завтра воскресенье.

— Для охотника нет воскресений.

— Скажи правду, ты ненароком сюда завернула?

— А может быть, и нароком… Кто мне указчик? Позвало сердце, вот и пошла.

— Эх, Софка, Софка… Чего ты мне силки-то ставишь? Заловить хочешь? А может, я давно в тех силках? Может, только тебя и жду?

— Ждешь, знаю… Чем дольше жданка, тем милее встреча. Не бранись. Будя нам ходить по-за поскотиной… Никто не знает, какой кого гром убьет…

После бани Софка, разливая спирт, тихо говорила:

— Быдто снова с тобой в Перми… Все ить видится, словно вчера все случилось.

— Ладно, не гуди. Зря ты ходишь на тигров-то. Убьют ить.

— А теперича мне все равно!.. Бежала к тебе, увидела зимовье — сердце ажно захолонуло. Думала, прогонишь.

— Помолчи, Софка. Дай подумать. Я ить давно хотел убежать к тебе. Обрыдло жить и быть ничьим. Да страховато, ить семья… Откель у тебя такой шрамина на руке?

— Медведь ранил, плохо стрелила. Зажило, как на собаке. Намедни чуть медведица не порешила. Шла, да оступилась в берлогу. Она хвать меня за голенище унта. Обернулась, рядом пастбище. Добыла.

— Бедова ты баба, задавят тебя звери.

— Не задавят, ежли буду с тобой… Станешь жить со мной аль тайком будем любиться?

— Погоди, не толкай в шею.

— Праведник ты, Андрей. Из двух половинок твоя душа. В Перми убежал, с моря убежал, но сейчас-то ты от меня не убежишь. Боишься душу запоганить? А разве не поганишь ты ее, когда с нелюбой живешь?

— Хватит, больно ты говорлива стала! — оборвал Андрей.

— Станешь говорливой, ежли каждую ночь в нудьге и раздумье. Лежишь у костра и звезды считаешь. Такое зло возьмет на свою одинокость, что хоть вой волчицей. Ден десяток назад я ить чуть не убила Ларьку. Шел он гривкой, а я понизу. Выделила его в лопатки, но рука не смогла спустить курок.

— Зачем же убивать? Ты его не любила, он тебя тоже…

— Ить ты не любишь, и тебя не любят, а ить живете…

— Потому и живем, что семя свое надо растить.

— То так. Нас же с Ларькой ничто не держало.

Тихо подвывал ветер в пазах, гудела печурка, потрескивали за стенами деревья от мороза, о чем-то печалились звезды. От Софкиных волос пахло тайгой, свежими травами. Андрей зарывался в них лицом, пересыпал в руках.

— Так вот и промаялись большую половину жизни вдали друг от друга. А живем однова. Может, хватит маяться-то? А?

— Душа к тому тянется, душа того хочет, а разум противится. Да, душа. Никто ту душу не видел, а ить болит она. Ефим всю жизнь маялся, да так и не познал души своей, счастья не изведал. Греешь ты меня, Софка, но ведь никто не захочет понять, что не в грех впали мы, а всего лишь заново обрели друг друга. Эко жить сложно и тяжко. Бесчестными назовут.

— Бесчестье — это когда без любви, когда во блуде. Ить все видела я, как ты бился подранком и не знал, к какому берегу пристать. А теперь не нудись. Не грех это.

— А ты томилась по мне?

— Мало томилась, так на луну выла. Даже хотелось ее достать и разгрызть, как ледяшку… Так тяжко было.

Звезды, звезды, даль неоглядная. Луна-бродяжка, и смотрят на тебя люди, души свои раскрывают. А ты молчишь, ничем им помочь не можешь… Уснул ветер за стенами зимовья. От лунного света сойки стали еще строже, емче, тоже, насупленные, молчат…