Иван Басаргин - В горах Тигровых

Когда Андрей был большаком в общине, не было времени подумать о себе — все о людях, все о делах общины. Теперь времени хватает на все. Община распалась, есть время подумать…

Любит он Варю, как и прежде любит, рвет душу на части. Но Варя будто и не замечает его любви. То она возится с детьми, то по хозяйству, порой стрельнет глазами и снова опустит их. Сколько можно так жить? Да и любит ли он Варю по-прежнему? Это уже не любовь, а что-то ревностное, тягостное, томительное.

Волны катились и катились. Болело сердце, искала выхода душа. Жить надо, но как? Не бросишь же Варю С детьми. Дети не простят, люди не простят. Разум ведет, а сердце протестует…

Три дня назад пристав Харченво вызвал к себе Андрея. Спросил:

— Был ли ты на каторге?

— Зачем спрашивать, ведь вам Ларион, наверное, больше рассказал, чем я сам знаю. Был. Бежал.

— Как это тебе удалось?

— Помогла Варя.

— Есть приказ арестовать тебя и отправить туда же.

— Отправляйте, мне все равно. Свое пожил, а дальше жить неинтересно.

— Мало пожил, но много сделал для людей, для этого края. Считай, что ты своими деяниями снял с себя все преступления.

— А их и не было, ваше благородие. Одно у меня преступление, что умыкал Варю, бежал с ней в Сибирь, на поиски Беловодья. Больше нет. Хотя еще одно есть, любила в Перми меня одна девчушка, а я не захотел ее любви. Убил первую любовь.

— М-да. Иди и живи спокойно. Попытаюсь доказать кое-кому, что не виновен.

Андрей тронул ружье на плече, посмотрел на камни, усмехнулся, подумал: "Человек всему подвластен: злобе людской, властям, что могут совершить праведный и неправедный суд, времени, смерти, а вот камни никому не подвластны, лижут их волны, секут дожди, стоят наперекор всему…"

Андрей горестно усмехнулся. Понятна, а может быть, даже чуть близка стала Софка, со своей неразделенной любовью, вечной грустью в больших глазах. Вспомнился тот страшный вечер, когда Андрей, от безвыходности, чуть не задушил Варю за то, что не любит. Но разве можно силой заставить любить? Где-то сам просмотрел свою любовь. Но когда и где? Может быть, она ушла Тогда, когда Варя своим телом выручала его с каторги? А может быть, и здесь, на берегу океана? Бежали сюда за мечтой, бежали, как к теще на блины. Но и черного-то хлеба не всегда было в достатке. Тяжко…

— Что, Андрей Феодосьевич, морем любуетесь? — раздался за спиной звонкий голос Софки — Здрав ли ты?

— Славу богу, здрав. Пришел нерпишку пострелять, а она отошла уже. А тебя что сюда занесло? — обернулся Андрей.

Софка по случаю праздника была нарядной: в ярком сарафане, легких сапожках, цветастом платке. Распустив тугие косы, улыбалась. Сочные губы ярко горели.

— Эко хорошо-то! Море и солнце. А душище, ажно под сердцем млеет. А занесло меня сюда, мил друг, сердце-вещун. Зовет и зовет на берег, подсказывает, что там нудится неперегоретая любовь моя. А потом, кто мне указчик? Вдова — божья дева. Ходила в Ольгу, сюда завернула. Ить прошлое-то было, как вчера. В июльских травах познались. Не забыла я ласку. Баба, как кошка, до ласки охоча. Много лет живет Софка одна. Ведет себя чисто. Вдовцы давно сватают ее, но гонит она всех прочь. Живет в Пермском, на краю деревеньки, промышляет зверя, немного сеет хлебов.

— Слышь-ка, ходила я в Ольгу, так меня там сватал Харченко. То да се, мол, будем жить душа в душу…

Андрей чуть поджался. Ворохнулась под сердцем ревность к Харченко, посмотрел на Софку. Расцвела баба как маков цвет.

— Харченко хороший, Ладный барин. Чего же еще? — выдавил из себя Андрей.

— Эхе-хе! Был ты слюнтяем, им и остался. Ить ты Варьке и близко не нужен. Комедиянтка твоя Варька, как Иван Воров, а может, почище. На людях вы дружны, а дома как кошка с собакой живете.

— Хватит, Софка, ты и без того загнала занозу в сердце, не надо снова чинить боль.

— Ты дюжливей меня. Муторно жить с нелюбимой. Хошь знать, то ты Варю уже и не любишь, а лишь держишься по привычке, опасно оторваться. Такое я испытала на себе. Опасно, потому как не к кому пока пристать, никто не приласкал. Я ласкаю и словами, и глазами, но мои ласки не трогают сердца твоего. Не люба, потому и далека от тебя. Та ночь распаскудная все испортила дело. Варька вырвала тебя из моих рук тепленького, а теперь не рада. Да и с чего радой-то быть, одно дело — работа и работа.

— Да замолчи ты!

— Зачем молчать-то? Ить трудно быть былинкой у дороги. Всяк норовит на тебя колесом наехать, грязным лаптем наступить. Не понять тебе этого, Андрей. Дитя бы мне. Жила бы его радостями и думами. Грел бы он мне бок, телу тепло и сердцу радостно. Завидую тем, кто детен.