О. Григорьева - Набег

Возле побережья Фландрии Клешня отстал от войска и тремя драккарами напал на маленькую береговую деревушку. Добычи он не взял, но перед смертью один из тамошних вилланов [65] Во Франции, Италии, Германии IХ века вилланы — это лично свободные, но зависимые от феодала крестьяне. рассказал Триру, будто от кого-то из своих более удачливых и богатых сородичей слышал, что Лотарь собирается начать войну против своего брата Карла Лысого и многие из баронов Карла готовы перейти на сторону Лотаря. Клешню это известие порадовало, однако фландрийца от смерти не уберегло, — на свой корабль Клешня явился, таща в руке его отрезанную голову. Триру понравилась мысль насадить голову на пику и закрепить вместо факела на носу своего корабля. В проливе у берегов Англии поднялся ветер, и голову бедолаги виллана смыло в море. Не сильно расстроившись, Трир пообещал заметить ее другой, более значимой — баронской или графской. На заявления Клешни Рюрик ответил, что наличие вражеской головы на борту корабля еще не говорит о наличии головы у его хевдинга. Трир обиделся и даже попытался вызвать мальчишку на поединок, но возможную ссору прервал подоспевший Рагнар.

— Недостойно тем, кто в скором бою станет братьями, драться из-за обидного слова, — сказал он.

Хевдинги его послушали: помирились, пожали друг другу руки.

Сигурду казалось, что все это случилось очень давно, он утратил счет дням, сменявшим друг друга, как облака на небе. Словно в базарной толчее, в их спешке сипели весла, мелькали дома незнакомых усадеб и городов. Руки немели от гребли, а по ночам ноющей болью ломило усталую поясницу. После выходки Трира с головой фландрийца и бури, снесшей ее в море, бонд перестал задумываться, куда и зачем стремится их драккар. Его душа покрылась коркой безразличия. Остались лишь обрывки странных, дотянувшихся откуда-то издалека снов: теплый и беззаботный Каупанг, сияющая улыбка маленькой ведьмы, окровавленное лицо Кьятви, расходящиеся под руками монаха камни… Приходя из прошлого, сны навещали Сигурда, когда он, скорчившись после гребли под плащом из телячьей кожи, жевал сухую и твердую, как щепа, рыбину, или когда лежал без сна, накрывшись тем же плащом и взирая в усеянное звездами небо. Иногда, предаваясь воспоминаниям, он засыпал, и воспоминания обрывались. Их заглушали хриплые голоса хирдманнов, плеск волн и скрип старых уключин.

Этим утром его разбудил Тортлав. Лицо у скальда было веселое, серые глаза радостно блестели. Не ведая причины его радости, Сигурд отбросил плащ:

— Что случилось?

— Случилось? — Скальд широко улыбнулся, выпрямился, развел руки в стороны, словно показывая бонду весь мир. — Смотри, Сигурд! Вот земля, призванная дать нам богатство и славу!

Сигурд и хотел бы, но ничего не смог увидеть из-за спин хирдманнов. Немногие еще гребли, большинство же толпились у бортов. Те, которые, как Сигурд, просыпались после отдыха, тут же вскакивали, тянули шеи, будто видели нечто удивительно прекрасное.

Бонд поднялся, растолкал плечами прильнувших к бортам воинов, сонно заморгал. Больше не было внешнего моря и одиноких каменистых прибрежных островков. Снеккары Рагнара шли вдоль плоских, покрытых едва пробивающейся из-под земли травой берегов. Справа от драккара Рюрика, плавно покачиваясь на спокойной воде, двигался головной корабль самого Рагнара. Слева под громкое уханье кормчего налегали на весла хирдманны Трира.

К Сигурду подошел Тортлав, коснулся борта, мечтательно окинул взглядом ровную полосу полей.

— Сена, — певуче произнес он. — Сена — великая река франков…

— Нейстрия [66] Нейстрия — древнее название части Франции (в устье Сены и чуть севернее). , — поправил его кто-то из хирдманов. — Страна франков…

— Нейстрия, — устало повторил Сигурд.

Так пел Тортлав о походе по Сене. А Сигурд сложил другую вису. Она была не столь красива, как виса Тортлава, но разве можно сравнивать скальда с бондом в умении слагать слова? Сигурд никому не рассказал свою вису, но он-то знал, что она гораздо правдивее, чем песня скальда. Она звучала так: