Уилдер Пенфилд - Факел

Голос ее вдруг окреп и стал звучным.

— Вот что, мальчик. Слушай меня. Я хочу встать. И ты скажешь им, что позволил. Если я от этого умру, это мое дело, а не твое. Я готова к смерти. И жду еще только одного.

Она с трудом приподнялась на худых руках и сказала, тяжело дыша:

— Я хочу еще раз увидеть эту милую нимфу из Книда. Я велела тебе привезти ее. Я велела твоей матери все устроить. Дафна ждет снаружи?

Гиппократ не ответил. Он уже снял лубки и теперь измерял ногу. Улыбнувшись, он посмотрел на Фенарету.

— Кость на месте, — сказал он. — И нога не стала короче, по крайней мере пока.

И он снова наклонился над дряхлым измученным телом.

— Гиппократ! — воскликнула Фенарета, не отводя от него глаз. — Ее нет здесь. Ты не позволил ей приехать, хотя она этого и хотела. Я ведь знаю, что она хотела приехать. И ты сам несчастен, бедняга. Вернись и… А! — Она со стоном упала на подушку. — Вернись и привези ее, — договорила она, задыхаясь.

Когда Гиппократ нагнулся над ней, она указала на грудь.

— Больно вот здесь… здесь… Но ничего. Не беспокойся.

Он прижал ладонь к ее сердцу. Затем приложил ухо к ее груди. Когда он выпрямился, она сказала:

— Это пустяки. Но я так хотела повидать ее. А теперь оставь меня одну. Пойди поешь. Не заставляй меня больше разговаривать. Опять станет больно… Прошу тебя, уйди.

Гиппократ послушался ее. Но за дверью он остановился, поглаживая бороду. Затем, тряхнув головой и расправив плечи, он вошел в экус, сел и задумчиво уставился на платан посреди дворика.

Вскоре жена привратника принесла ему горячую кашу, и он с удовольствием поел. Придя убрать столик с посудой, она сказала:

— Я рада, что ты приехал прежде, чем настал ее срок.

Гиппократ посмотрел на старуху.

— Разве существует срок смерти?

Она снова поставила столик, который уже собиралась вынести из комнаты, и откинула волосы с лица.

— Ты мало что знаешь о старости. Да, срок смерти существует. Ей осталось только дождаться Дафны. Но есть срок и для сна, срок забвения бед. Приляг-ка вот здесь на ложе.

Гиппократ вытянул усталые ноги и закрыл глаза, собираясь обдумать события последних дней. Однако причиной его утомления были как раз мысли, а не долгая прогулка из Мерописа, в доме же царила глубокая тишина. Поэтому он почти сразу заснул мертвым сном усталости, и солнце уже. заходило, когда он проснулся. Он встал и направился в таламус. Сев рядом с Фенаретой, он принялся рассказывать ей о празднике и о том, что делают асклепиады Мерописа.

Положив на его ладонь костлявую руку, она сказала:

— Я все думала об одной вещи, Гиппократ, и хочу рассказать тебе о ней. Врачи, по-моему, не понимают старости — во всяком случае, пока сами не состарятся, а тогда уже поздно. Так, может, женщина, которая прожила долгую жизнь, сумеет тебя кое-чему научить. Наверное, ты спас мне жизнь, когда приехал лечить мою сломанную ногу. Однако теперь, когда ты вернулся посмотреть, как идут дела, тебе следует подумать не только о ноге, но и обо мне. Ты искусный мастер и, как все мастера, гордишься плодами своего труда, которые можешь показать всем. Ты сказал: «Она не стала короче» — и пожалел, что здесь нет Эврифона, чтобы он мог убедиться в этом. Я знаю, ты хотел доказать ему, что он ошибся. Я ведь была женой асклепиада. Но будешь ли ты по-прежнему гордиться своей работой, если узнаешь, что я вовсе не благодарна тебе за спасение моей жизни? Эти бесконечные дни в постели не принесли мне никакой радости. Видишь ли, настал мой срок умереть, и я была готова к смерти. Ты лечишь, чтобы угодить богам или мне, больной? Или врач ищет похвалы других людей, других врачей?

Гиппократ слушал ее внимательно, наклонив голову набок, медленно проводя пальцем по губам и бороде.

— Это очень трудный вопрос, — сказал он мягко. — Мне нужно подумать, прежде чем я осмелюсь на него ответить. — Затем он улыбнулся и добавил: — Ну, продолжай свои наставления.

— Юность не знает, — сказала Фенарета, — что такое старость. Человек узнает это, только когда молодость уже ушла безвозвратно. Ты внимательно осматривал мое тело, эту дряхлую развалину. Но меня, ту, которая внутри, ты не видишь. А ведь внутри этой развалины я прежняя. Я совсем не изменилась. Я — та девочка, которая весело играла тут, и та девушка, которую любил твой дед. Глаза тускнеют, притупляется слух, порой изменяет память. Но девушка в этом доме, двери которого закрываются все плотнее, остается прежней.

Голос ее, вначале дрожавший, постепенно окреп.