Бернард Маламуд - Мастер

— Чтобы выиграть свое идиотское пари у дьявола, он перебил всех слуг Иова и его невинных детей. За одно это я его ненавижу, не говоря про десять тысяч погромов. Ах, и зачем вы меня заставляете молоть ерунду? Выдумка этот ваш Иов, как и сам Б-г. И лучше о них не будем. — Он уставился на менялу одним глазом. — Простите, что я огорчаю вас за ваше дорогое время, Шмуэл, но вы мне поверьте, трудно быть свободномыслящим в этой жуткой камере. Я говорю так без гордости и без радости. Но какой бы он ни был у человека, рассчитывать приходится только на свой рассудок.

— Яков, — сказал Шмуэл, утирая лицо голубым носовым платком, — сделай это для меня, не замыкай своего сердца. Никто не потерян для Б-га, пока сердце открыто.

— Камень остался у меня от моего сердца.

— И не забывай о покаянии, — сказал Шмуэл. — Это прежде всего.

Появился Житняк, в большой спешке.

— Хватит, пора. Вышли твои десять минут, вы дольше говорили.

— А как будто две минуты, — сказал Шмуэл. — Я только собирался рассказать, что у меня на душе.

— Бегите, Шмуэл, — торопил Яков, приникнув губами к глазку. — Сделайте все что можете, только мне помогите. Бегите в газеты, скажите там: полиция схватила невинного человека. Бегите к богатым евреям, к Ротшильду, если надо. Просите помощи, денег, милосердия, хорошего адвоката, чтобы меня защитил. Вызволите меня отсюда, пока меня не положили в могилу.

Шмуэл вытащил из кармана огурец.

— Я тут тебе солененький огурчик принес.

И попытался протиснуть огурец сквозь щель, но Житняк его сгреб.

— Нечего тут, — шикнул громко. — Знаем мы ваши жидовские штучки. А ты заткнись, — кинул Якову. — Поговорил и будет.

Схватил Шмуэла за руку:

— Живей давай, утро уже вот-вот.

— Будь здоров, Яков, и помни, что я тебе говорил.

— А Рейзл? — крикнул Яков ему вслед. — Я забыл спросить. Как она?

— Я побежал, — ответит Шмуэл, прижимая к голове шляпу.

Визит Шмуэла отяготил Якову душу почти непереносимым волнением. Что-то теперь будет, он думал. Он будет бегать ради меня по людям. Говорить: это мой зять Яков, и посмотрите, что с ним произошло. Рассказывать, что я в тюрьме в Киеве, и за что. Будет кричать о моей невиновности и молить о пощаде. И кто знает, может быть, какой-нибудь адвокат пойдет к Грубешову и потребует обвинение. Скажет ему: «Вы должны нам предоставить обвинение, пока этот человек не подох в камере». Возможно даже, он обратится с ходатайством к министру юстиции. Да, если он хороший адвокат, он уж сам знает, что еще ему делать. Он меня тут не бросит.

Но вместо этого в камеру явился смотритель, натянутый, яростный. Горел некосящий глаз. Губы расползались от злости.

— Мы тебе покажем побег, сволочь! Мы дадим тебе заговор!

Заключенный в одиночке рядом слышал ночью голоса и донес на Житняка. Того схватили, и скоро он признался, что допустил старого еврея поговорить с убийцей.

— Вы совсем зарвались, Бок. Вы пожалеете. Лучше бы вам в жизни не видеть этого заговорщика. Мы вам покажем, как поднимать шум вне тюрьмы. Вы света белого не взвидите.

Он потребовал имя заговорщика, и мастер ответил быстро:

— Никто. Я его не знаю. Он мне не назвал свое имя. Один бедный человек. Случайно встретил Житняка.

— Что он вам сказал? Только не врать.

— Он спросил, может быть, я голодный.

— И что вы ответили?

— Что да, я голодный.

— Мы тебе покажем — голодный! — заорал смотритель.

Назавтра, чем свет, вошли в камеру двое мастеровых с ящиком для инструмента, с молотками и длинными штырями, возились все утро, просверлили глубокие дыры в стене и в них заделали тяжелые болты с кольцами на концах. Еще соорудили помост, с кровать длиной, на коротких деревянных чурках. В ногах «кровати» устроили колодки для ног, чтобы их запирать на ночь. Укрепили оконные перекладины, еще две добавили, убавив в камере хилый дневной свет. Стекло разбитое так и оставили, зато на двери снаружи укрепили еще шесть засовов, и всего их стало двенадцать, не считая замка, который отпирался ключом. Прошел слух, надзиратель сказал, что евреями замышляется новая хитрость для его освобождения. И потому еще смотровую башню ставят, предупредил надзиратель, на высокой стене, прямо напротив его камеры, и увеличено число часовых, охраняющих двор.

— Удрать попробуешь, мы все проклятое племя ваше изведем. Никого не оставим.

Вместо Житняка днем теперь дверь камеры стерег новый стражник, Бережинский, отставной солдат, с темным лицом, опухшими пустыми глазами, вздутыми костяшками пальцев и переломанным носом. На скулах, на шее даже после бритья оставалась у него черная поросль. Бывало, со скуки он сунет пистолетное дуло в глазок и целится мастеру в грудь.