Константин Федин - Костер

Он наконец остановился. Видно было, что мысль его не изменила направления, но ведь не с отчетом же он выступал перед пленумом исполкома, — да для пленума и не годилась бы его речь, а для жены она могла быть, пожалуй, много короче. Аночка нежно погладила его руку. Он спросил:

— Ты что? Жалеешь меня?

— Разве таких, как ты, жалеют! — вдруг сильно сжав его пальцы, отозвалась она.

Он поднялся. Она тотчас встала и пошла с ним в ногу.

— Взвиться бы соколу орлом в поднебесье! — раздвигая плечи, громко сказал он и огляделся. — Всего становится больше, как ни говори. И чем больше становится, тем больше не хватает.

Тогда она опять засмеялась.

— Насчет орла, милый мой сокол, и насчет того, что всего становится больше, — это чтоб я не подумала, будто ты, со своим немощным хозяйством, сильно устал!

— По-твоему, тульские немощи заслонили мне весь свет? А я вижу, мы растем, и знаю — будем расти еще больше. Если нам не помешают.

— Кто? Помешает — кто?

…Сейчас Кирилл живо расслышал, голос беспокойства, заглушивший Аночкин смех ее настойчивым вопросом. Они тогда много говорили о том, кто может помешать росту, помешать жизни. Зачем должно было случиться, чтобы Аночка теперь первой, одной из самых первых и на самой себе узнала — кто помешает, кто уже помешал? Зачем? Что с ней, что с ней теперь, в эту минуту, когда он слышит ее голос, ее смех, видит ее так кристально четко, как ни в одну из прежних разлук? Что с ней? — повторял и повторял он, пока воспоминания, перегоняя друг друга, смешиваясь или разделяясь, струей вились вокруг единственного чувства, переломившего сознание: мы в войне. Уже в войне.

Нет, не выходит из головы никчемный теперь вопрос — что же все-таки сделано за прошедшие четыре тульских года? Что прочно, что гнило? Чему предстоит выдержать испытание, чему — рухнуть? Так много, кажется, поработано для будущего, так мало выполнено. Чугунный вопрос с запятой играет на перекрестке язвительной струйкой воды: да, товарищ Извеков, — такой срок, и так мало сделано.

Черт побери эту колонку! Она вывинчивает из памяти Кирилла все, что ей захочется, да еще и посмеивается: немного сработано, товарищ Извеков, немного. Например, можно было бы провести водопровод к себе в квартиру. Всего каких-нибудь метров десять через мостовую от колонки. Небезызвестный Михаил Антипович Придорогин, удержавший за собой скромную должность по водопроводной части, советовал такое благоустройство осуществить непременно. Но Извеков не внял совету.

— Не раньше, чем дойдет очередь до нашего квартала, — возразил он. — Есть нужды поострее моих.

— Старомоден ты, товарищ Извеков, право, — сказал на это Придорогин.

— А по-моему — новомоден. К тому же ты первый напишешь докладную, что, дескать, Извеков самообслуживается.

— За кого ты меня принимаешь? — в высшей степени обиженно парировал Придорогин.

— За тебя, — спокойно ответил Кирилл.

…Новомоден. Что значит это дурацкое слово — новомоден? Оно бессмысленно лезет в голову Кирилла, и нужно чуть ли не физическое усилие, чтобы выбросить слово вон из головы и с ним всю путаницу, нахлынувшую после того, как прозвучала по радио страшная новость.

Кирилл делает это усилие и распахивает хорошо знакомую дверь здания на улице Коммунаров.

По лестнице обкома Извеков поднимался не один. Впереди, торопясь, шли люди, — он видел перед собой запыленные сапоги. Разговоров слышалось немного, звучали они глухо.

На верхней площадке становилось тесно — движение замедлилось в дверях. Явившиеся здоровались друг с другом, и здесь, наверху, держалось тихое гудение голосов.

Наряду со знакомыми лицами были никогда не встречавшиеся Кириллу, среди них — совершенно молчаливые военные. Ему несколько раз пожали руку и кое-кто на ходу задал вопросы, не обязывающие отвечать, вроде: «Ну, что скажешь?» Все говорили короткими фразами, которые будто нечаянно выпадали наружу из замкнутых размышлений, более важных, чем произнесенные слова.

Эта сдержанность, эти обрывистые фразы на какой-то общей низкой ноте мужских голосов не только не создавали шума, естественного для стечения людей, но производили впечатление напряженной тишины.

Кириллу стало казаться, что ему давно знакомо такое странное впечатление тишины и одновременного гудения голосов, что это, наверно, отвечает какому-то состоянию чувств, в котором находятся все, кого он видит, и он сам. Он все больше ощущал тесноту, все внимательнее останавливал взгляд на лицах, продвигаясь вместе с другими вперед. Ему представилось, что он уже когда-то продвигался вот так же, замедляя шаги, теснясь в проходе к дверям, и что так же, вплотную с ним, двигались его товарищи, обмениваясь обрывистыми словами, и что тогда тоже было напряженно-тихо.