Константин Федин - Костер

Искоса взглянув на жену, Кирилл спросил:

— Тебе не нравится?

— А тебе нравится?

— Что же ты отвечаешь вопросом на вопрос!

Она засмеялась и, потянув Кирилла за руку, заставила его повернуться.

— Тебе не кажется, что эту богиню с лодочным веслом мы где-то уже видали? — спросила она невинно, кивнув на гипсовое изваяние. Плечистая дева своими завидными пропорциями доказательно убеждала, что гребной спорт полезен для здоровья.

— Конечно, это не подлинник, — почти серьезно сказал Кирилл. — Но что ж из того? Венеру Милосскую повторяли куда чаще, даром, что она безрукая.

— Но, однако, это испорченная Венера, несмотря на руки и даже на лопату в руках.

— Не знаю, что в ней испорчено. Формы как формы, — усмехнулся Кирилл, — я не скульптор.

— Но это твой вкус? — не унималась Аночка.

— Скорее, вкус Павла.

— Как — Павла?!

— Я его просил узнать, где в Москве покупают садовые статуи. Он отправился к своему приятелю Ване Рагозину. Тот повел его в мастерскую. Там они сообща отобрали несколько фигур, и я их заказал.

— Заказал, не посмотрев?

— А зачем? Я знал, что покупал. Ты сама говоришь, спортсменка где-то нам встречалась… На Нижегородском Откосе, правда? — спросил он, ласкою голоса напоминая Аночке вечерние прогулки с ней над Волгой.

— Хорошо бы только на Волге! А ведь это весло богини маячит даже там, где в жизни не видали лодок. Чуть не в пустынях.

— Не велик выбор, — словно поддразнивая, заметил Кирилл, — приходится мириться с тем, что есть.

— Что значит — мириться? — горячилась Аночка. — Разве не поэтичнее таких пародий на Версаль простая зелень или цветы? Нет, нужны непременно антики в трусиках!

Словечко развеселило его, и, со смехом поглядев в сияющее лицо жены, он повел ее дальше, держа за кончики пальцев, как когда-то, в юношеские времена.

Веселость не могла, конечно, разрешить спор о вкусах. К тому же Кирилл и в спорах привык доводить дело до конца. Скамья поодаль от раскрашенных павильонов должна была помочь ему.

Они долго не разговаривали, прислушиваясь к шелесту березовой листвы в ответ на еще робкий утренний ветер. Кирилл положил руку на плечо жены, и это движение, похожее на приглашение к миру, отдалось в ней знакомым чувством, — она знала, что он хочет высказаться.

— Я не думаю утверждать, что парк нельзя устроить лучше, красивее. Ты права. Но убранство, даже бедное, обязывает — как это выразить? — к хорошему поведению, что ли. Посаженных цветов не рвут. Поставленную статую не ломают. Должны не рвать. Должны не ломать. Мы ведь по убеждениям своим — воспитатели. (Он улыбнулся.) Ты скажешь: воспитывать надо на хороших образцах. Прививать плохой вкус не годится. Опять ты права. Но как, по-твоему, должны ли мы посредственным театрам запретить играть Шекспира только потому, что они посредственны?

— Нет, нет! — воскликнула Аночка, вся вдруг всколыхнувшись. — Запрещать — нет. Но мы обязаны выпускать на сцену только хороших исполнителей!

— Но ведь пока у нас больше плохих?

— Пока — да, — подтвердила она с убеждением, но быстро, на озорной нотке, опровергла себя: — Плохих, наверно, всегда будет больше.

— Это ты от гордыни, — сказал он шутливо. — Плохих будет со временем меньше, я уверен. Но пока… Лукавая штука это самое «пока», — остановил он сам себя. — В сущности, мы должны из возможного выбирать лучшее. Во всем. И наши, как ты говоришь, антики — они сейчас лучшее… в своем роде, разумеется. И парк сейчас не так уж плох. Ты зря смеешься, право.

— Не обижайся, — сказала она с улыбкой, — я сочувствую… твоему… помнишь, как говорила Надюшка? — твоему безобразительному искусству.

— Ну, удружила… Дело, однако, не так просто. Было бы из чего выбирать лучшее. Но — возможности, каковы возможности? Знаешь, раньше я все иначе понимал, потому что многое иначе видел. Кто долго работает в промышленности, у того особый взгляд на вещи. Там все растет. Даже плохой-работник, хочет не хочет, тянется за общим ростом, иначе ему — каюк. Хороший же идет впереди роста, тянет рост за собой. Его все время спрашивают: а можно сделать больше, скорее, лучше? Можно, говорит он, если будут деньги, люди, головы на плечах. Будет всё, отвечают ему, — деньги, люди, — получай новый план, делай план, работай по-новому. И он работает, и все вокруг работают — быстрей, совершенней. Попробуй отстань! Попробуй завали план!.. Когда я приехал сюда, мне поначалу городская работа показалась куда обширней заводской. Помнишь, я тебе говорил: завод — это продукция, город — это жизнь. Там — часть. Здесь — целое. Здесь родятся, учатся грамоте, создают семьи, кормятся, лепят свой личный быт, ищут счастья, мечтают, как нигде, трудятся на тех же заводах, фабриках, в каждом переулке, под всякой крышей, отдыхают, развлекаются, старятся, страдают, лечатся, приобретают навыки жить ульем, сообща. Здесь так все разделены и так все сцеплены, что никакое производство, будь оно из тысячи процессов, невозможно сравнить с городом. Стоит только произнести слово жизнь, как мы представляем себе город. И не одни горожане. Нынче, может быть, особенно — негорожане… Так вот, в тот город, который мы унаследовали, который отбили у истории кровью лучших ради молодей жизни, в тот город надо вдунуть новую душу… Это действительно большой план. Это план титанический.