Энтони О'Нил - Шехерезада

Она задумалась.

— Я три года искала прибежища в снах. Каждую ночь сдавалась на милость царя, каждое утро видела в солнце спасителя, возвещающего окончание напряженных трудов и стараний развлечь и отвлечь мужа. Понимала, что доживаю до очередного рассвета. Разве удивительно, что я люблю солнце, Хамид?

— Оно и без тебя будет вставать, — многозначительно заметил он.

Она снова откинулась на подушки:

— Я спала в его лучах, но отдых никогда не мог сравниться с моими снами. Именно они пронесли меня через все те ужасные годы. И все время мне снился герой, мужчина, который избавил бы меня от страха… Пожалуй, в снах он стал реальней любого мужчины из моей реальной жизни. Настолько реальным, что я пробовала связаться с ним, вставляла обрывки снов в свои слова, которые забрасывала, как рыболовную леску, в надежде, что он сам увидит меня во сне, ответит, придет и спасет меня. Он так и не пришел.

— Но ты все-таки выжила.

Она улыбнулась, угадывая его мысли:

— Вот именно. Он не явился во плоти и крови и все-таки разве не вселил в меня свой дух? Разве я, сама того не зная, не вплетала его в ткань своих сказок, в характер своих персонажей, которым он давал жизнь? Царевич Ахмед, Нур ад-Дин, Синдбад — разве они скроены не по его образцу, раздробленному на тысячи осколков? Разве нельзя сказать, что мой воображаемый спаситель, таинственный князь, действительно откликался на мой призыв, исправлял мои речи и посылал обратно, наполнял мои фантазии своей спасительной силой? Он помог мне вынести все мучения, Хамид. Разве нельзя сказать, что, в конце концов, он пленил царя и спас меня от казни? Разве я не обязана ему всем, что имею? Ты слышал мои рассказы, Хамид?

Он тяжело сглотнул и просто ответил:

— Я бывал в Индиях.

— Они тебе понравились, Хамид? Некоторые должны были понравиться. Какие?

Неприятный вопрос.

— Я особенно люблю волшебные сказки, — ответила она за него. — Хотя тебе должно быть известно, как трудно импровизировать и постоянно их связывать. Ты наверняка понимаешь, как я боялась в минуты черного отчаяния, что вдохновение меня покинет, оставив абсолютно беспомощной. Но мой герой всегда был рядом, направляя меня. Когда я вызывала его из своих снов и описывала одно из множества лиц, рассказ словно по волшебству слетал с моих губ, облачая его в подобающие одежды, освещая перед ним дорогу, ведя по городам и весям, населяя окружающий его мир другими, не похожими на него персонажами, подсказывая события, перипетии, в которых подвергались испытанию его таланты, прославлялась храбрость и изобретательность. Понимаешь, Хамид, как это для меня было важно?

Он снова молчал — замкнувшись в восхищении и восторге.

— Я думала, что он исчез, Хамид. Почти двадцать лет мне не снился. Я, пожалуй, даже усомнилась в силе своего воображения. Пожалуй, слишком связывала его с тем периодом своей жизни, который не осмеливаюсь вспоминать, стараясь разувериться в самом его существовании. А на самом деле, Хамид, только что поняла — он вовсе не исчез, просто отошел в сторону, пока вновь не понадобится. Знаешь, что случилось, Хамид? Не догадываешься? Я сейчас во сне его видела. Живей, чем когда-либо прежде. Он стал старше, конечно, — я тоже, — но остался по-прежнему сильным и царственным. Видно, я бессознательно позвала его, чего он ждал с надеждой. Может быть, всегда знал, что когда-нибудь мне снова будет грозить опасность.

— Хочешь, чтобы тебя спасли? — с каким-то негодованием спросил он.

— Как я могу не желать, чтобы меня спас мужчина моей мечты, Хамид? Интересно тебе, как он выглядит? Если хочешь, опишу до мельчайших деталей. Хочешь?

Он засопел:

— Этим ты ничего не добьешься.

— Он красивый мужчина, Хамид, — продолжала она, не обращая внимания, — хотя мрачноватый, немного усталый. Его зовут Халис. Эфиопский князь. Высокий, как воин из племени Оди, с кожей переливающихся черных оттенков. Носит одежды из дельфиньей кожи с перьями пеликана, кафтан из бурых водорослей, сандалии из шкуры дюгоня. Его тюрбан связан из золотистой морской травы, лицо проколото рыбьим зубом за каждого убитого им в бою мужчину. Он воин, Хамид, хотя я не верю, что славный.

— Бесславный? — вопросительно проворчал он, пряча любопытство под маской скептицизма.

— Ну… с уверенностью не могу утверждать, — призналась она. — Возможно, убийство смущает его. Возможно, он просто принуждает себя. Может быть, непригоден для роли карающего меча. Может, стечение жизненных обстоятельств незаметно заставило его пойти в услужение… против воли.