Энтони О'Нил - Шехерезада

Хамид был членом фитьяна, полувоенной организации богатых молодых людей в Хорасане, считавших труд унизительным и готовых на все — вандализм, убийство, проституцию, — лишь бы прогнать демонов обывательства. Один из его наставников, влиятельный в преступном мире Худай Намах, сказал лучше всех: «В своей жизни я много страдал, однако хуже скуки ничего не видал». Но нескончаемая погоня за новыми впечатлениями неизбежно приносила все более жалкие результаты, и когда Фадль аль-Бармаки прибыл для обучения аббасии — хорасанской армии, которую Гарун впоследствии заподозрил в мятежных настроениях, — притягательность военных приключений и трофейных добыч на границах оказалась непреодолимой. Многие члены фитьяна в свободное время оттачивали боевые искусства, втайне мечтая использовать их в настоящих боях, и Хамид усовершенствовал мастерство лучника до такой степени, что его признали возможным кандидатом на службу в намале — элитном отряде лучников Гаруна, которые рыскали по всему халифату, вызывая молодых людей на соперничество. Впрочем, при всех своих прирожденных способностях и самоуверенности Хамид наряду со многими членами фитьяна постыдно спасовал в бою, едва выпустив единственную стрелу, и остался в живых исключительно потому, что искусно прикинулся мертвым, а дальше выживал благодаря впечатляющей внешности и умению убеждать.

Пристрастие членов фитьяна к наркотикам было больше декларативным, чем истинным, но в зловонных византийских тюрьмах Хамид получил исчерпывающее представление о листьях и стеблях конопли, источника гашиша, которые шуршат и трепещут даже в безветрие, растут вокруг могил, возвращают к жизни мертвецов, а съеденные, превращают соломенную подстилку в волшебный ковер. Позже в Индиях обнаружил такие богатые заросли, что деревенские сборщики урожая просто брели по полям, собирая налипшую на себя смолу. Поначалу использовал наркотик по прямому предназначению — для успокоения нервов перед ограблением того или иного дома, — но чем дольше его принимал, тем яснее становилась цель. Окончательно освоившись с ролью убийцы, начал переходить от одного небывало жестокого дела к другому, глядя на происходящее тремя несфокусированными глазами, навсегда утратив понятие о реальности и ее последствиях, ограждаясь от самоубийственных аспектов собственной природы неким фильтром, огорчаясь лишь непосредственными препятствиями и второстепенными заботами. Научился бороться с паранойей с помощью простого выжатого сока, обретая возможность самостоятельно распоряжаться течением времени. Великолепное место — дворец в каморке. Без травки даже не знал бы, что такое бывает.

В данный момент он, жуя и склонившись над Шехерезадой, смотрел на ее закрытые глаза, стараясь проникнуть в сны. Ждал неизменно ей свойственного спокойствия, но глазные яблоки под сомкнутыми атласными веками вдруг задвигались, беспокойно вращаясь. В изумлении отскочив, он смотрел, как она нервно облизывала нижнюю губу, морщила тонкие брови, будто реагируя на его собственную тревогу, как пульсировала изящная гортань, без конца совершая глотательные движения. Прозвучал протестующий стон. Он вспомнил свои ночные кошмары с ее мучительным неизменным — присутствием, и чем сильней она дергалась, тем нестерпимее становилась догадка, что ей грозит опасность во сне, когда она совсем беззащитна. Нахлынуло невыносимо болезненное сострадание, порожденное жалостью к самому себе. Поэтому он с такой же решимостью, с какой боролся с приступами паранойи, резко встряхнул ее, причиняя боль той, которая заставляла его страдать.

Она отреагировала неожиданно, словно даже в дремоте предчувствовала, что он сделает, — открыла глаза и сразу спросила:

— Зачем ты меня разбудил, Хамид?

— Тебе страшный сон снился, — объяснил он, шарахнувшись как от огня.

— Ты уверен, Хамид? — уточнила она, как ни странно, с обидой.

Он не знал, что ответить.

Она села, сдержала зевок, не подав ни единого признака, что когда-нибудь хоть на секунду теряла контроль над собой, и объяснила потягиваясь:

— Сны — единственное мое царство. Я им позволяю уносить меня куда вздумается. Даже в кошмары.

— Значит, тебе снился кошмар?

Она не дала прямого ответа.

— Тебе сны когда-нибудь снятся, Хамид?

— Не твое дело.

— Твое царство замкнуто в стенах?

— Мое царство…

«Вовсе не мое», — хотел сказать он, со скрежетом перемалывая зубами травяную смолу.