Энтони О'Нил - Шехерезада

— Пятьсот динаров? — Стоимость ошеломила даже халифа.

— Налоги, — вздохнул голубятник. — Наш замечательный повелитель все обложил налогами. Голубей, пчел, цветы… все на свете. Скоро с пущенных газов будет налоги брать.

— Наверно, и за подглядывание? — буркнул Гарун. Хорошо известно, что голубятники с крыш подглядывают в окна за любовными играми соседей и сами получают от этого удовольствие.

Мужчина передернул плечами:

— Если желаете, могу продать яйцо за десять динаров. Гораздо прибыльнее, чем поместье.

— Яйцо нам ни к чему, если только оно не летает.

— Пятьсот динаров или ничего, раз уж вам нужно самое лучшее. Я здесь дешевых птиц не держу, дешевые на рынке, на Сук-аль-Туюре.

Гарун хмыкнул:

— За такие деньги нам нужны птицы, летающие на далекие расстояния. Есть у тебя такие и как насчет их нежного сердца?

— Лучшие прилетают домой из Дамаска. По пути отдыхают на башнях.

— Бездельники нам не требуются.

— Ох, осталось у меня несколько добрых летунов, — признался хозяин и полез по лестнице их отлавливать. — Не продал еще дружкам твоим, — пробормотал он сквозь зубы, приняв раскрашенного Гаруна за гомосексуалиста, которые часто встречаются среди голубятников.

Купили шесть породистых голубей, ленточки на лапки, специально нарезанные кусочки бумаги для сообщений. Вечером на кухнях аль-Хульда — у членов команды потекли слюнки при виде остатков пиршества, предназначенных для животных в зверинце, — их снабдили провиантом в дорогу: мягким хлебом, рисом, сухарями, вяленой говядиной, почти тем же самым, к чему они привыкли в море. Джибраил ибн-Бактишу, главный лекарь халифа, вручил им кожаную фляжку с черным очищающим маслом, которое рекомендовал как простейшее лекарство от всех недугов в пути; царь Шахрияр явился с кожаным мешочком прессованных фиников и красноватой толченой корой, облегчающей, по его утверждению, пищеварение.

— Пелены возьмете? — наивно спросил дворецкий, зная обычай путешественников брать с собой погребальные принадлежности.

Все так и охнули. До той минуты удавалось искусно обходить любое упоминание о смысле пятой строфы пророчества. Прежде чем кто-нибудь успел ответить, Гарун, целый день поджидавший возможности прямо затронуть тему, опасаясь деморализовать курьеров, которые решат отказаться от возложенных на них обязанностей и скроются с выкупом, решительно вмешался.

— Пора собраться с силами и выполнить свое предназначение, — молвил он, припоминая первые речи, произнесенные в качестве военачальника. — Хотя детали до сих пор не ясны, древние пророки с известной репутацией предвидели вашу судьбу. Ваше дело — оценивать предсказание по своим понятиям, но я знаю одно: судьба мстительно преследует тех, кто пытается ей противиться. — Он торжественно и величаво надулся, от его голоса с кухонных пирогов посыпалась корица. — Я не раз видел собственными глазами, как солдаты, готовые принять смерть и погибнуть с достоинством, проживали богатую и счастливую жизнь, а трусы были наказаны бедами и ничтожеством. Смерть особенно любит тех, кто сильнее боится ее. В ответ на вопрос, требуются ли вам погребальные пелены, вы должны ответить вопросом: «А когда они нам не потребуются?» — Ив заключение дерзко добавил, решив не отпускать их без надлежащей угрозы: — Запомните также, что если вдруг действительно попытаетесь обмануть судьбу, за вами по всем землям неверных и дальше будет охотиться каждый солдат моей армии, каждый всадник барида.

— Я ни от чего никогда не бежал, — заявил Касым.

— Значит, корабль поистине в надежных руках, — с заметным усилием заключил Гарун.

После наступления темноты под сверкающим звездным полем на дворцовый двор привели их верблюдиц для последней подгонки ездовых седел, подушек, упряжи, погрузки бурдюков с водой, корзин с голубями и провизией, шести тысяч динаров выкупа, поровну разложенных в четырнадцати седельных сумах, надежно упрятанных под подстилки из овечьих шкур. Кольцо аль-Джабаль доставили под охраной из казначейства — в свете факела камень вспыхнул, как брошенный в огонь кусок серы. Маруф послушно снял с глаза повязку, обнажив ужасающую пустую глазницу в виде вульвы, заполненную изнутри какой-то серой тканью: идеальный тайник, хотя легендарный камень сперва ради предосторожности пришили с изнанки к повязке — сев на место, он был совсем незаметен.

Дворецкий проводил семерку из аль-Хульда через сводчатые ворота Круглого города по испещренным пятнами света южным кварталам до собравшегося ночью каравана на дороге к Куфе на краю Вторничного рынка. После выхода из дворца Гарун никогда уже больше не видел их. Когда утром его разбудил муэдзин, он поспешно надел уже ношенные одежды, быстро вскочил на чуткую дежурную кобылу, почти постоянно стоявшую в стойле оседланной, и сломя голову, забыв о своем возрасте, помчался галопом по предрассветным улицам. Перескакивая через ручьи и обломки, ни разу за десять лет не заезжая так далеко в одиночестве, прибыл на место отправления в тот момент, когда пропел самый запоздавший петух, и увидел, к своему огорчению, что караван уже тронулся вместе со всеми торговцами, охранниками, верблюдами, ишаками, овцами и собаками — даже хвоста не видно. Свернув на какую-то несимпатичную ближнюю улицу в поисках водопоя для взмыленной кобылы, халиф подумал было пуститься в погоню, забраться еще дальше в неведомое, а потом, окруженный пустующими постройками и временными обитателями юродских окраин, на трусливо ржавшей лошади, в промокших от пота одеждах, мельком увидел стилизованную картину упадка и разрушения, кошмарное видение: голодные жадные лица, откровенные ухмылки, детей, играющих костями, протянутые руки нищих с незажившими язвами, женщин с чумными бубонами, мужчин-проституток с недержанием кала, — и, почувствовав себя здесь незваным гостем, опасно приблизившись к нежелательному открытию, увидел высоко поднятый рукой мудрости флаг отступления.