Энтони О'Нил - Шехерезада

— Да, — молвил он, требуя от кого-нибудь объяснений, — это может означать кого угодно.

— Я догадываюсь, — вмешался ибн-Шаак, — что повелитель правоверных затрудняется с опознанием некоторых спасателей.

— Догадливость тебя впервые не подвела.

— Монах мне все объяснил, — доверительно сообщил ибн-Шаак. — Например, гиеной называют того, кто все время хохочет. — Он указал на кстати захохотавшего Даниила.

Гарун недоверчиво хмыкнул;

— А отбившийся от стаи лев?

— Некий пария, о повелитель. Одиночка. Возможно, намек на одетого во власяницу мистика.

Он кивнул на Исхака, неотрывно смотревшего в ковер.

Гарун презрительно фыркнул. Он, как правило, не терпел отведенного взгляда, считая суфиев, мистиков, гази [54] Гази — участники газавата, войны мусульман с христианами «неверными». столь же неуравновешенными, как и христианских монахов. Прищурился на указанного мужчину, но что-то непреодолимо его отвлекло. Возникло мимолетное ощущение, будто видит кого-то знакомого, которого узнавать нежелательно. Вместо Исхака он шагнул к усмехавшемуся Даниилу и спросил:

— Ты гиена?

Даниил захихикал, но не ответил.

— Тогда откуда ты? Из пустыни?

— Из Александрии, — виновато ответил тот.

— А в пустыне когда-нибудь был? Проводил там какое-то время?

— На границе пустыни бывал, — передернул Даниил плечами.

— Значит, тоже моряк, как и прочие?

— За жемчугом когда-то нырял.

— На верблюде когда-нибудь ездил?

— Давно.

— Кого-нибудь спасал?

— Однажды помог Тауку, — кивнул он на великана, — спасти тонувшую обезьянку. — И самодовольно усмехнулся.

Гарун надул щеки и перенес внимание на Касыма.

— А тебя, руббан, как зовут? — спросил он.

— Касым аль-Басри.

— Давно по морю ходишь?

— Сорок лет, — заявил Касым, несколько преувеличив.

— Лучше всех живущих на свете знаешь море, течения, якорные стоянки, ветра, погодные условия? — Все, чем обычно хвалятся капитаны.

Касым предположил, что халиф читает его мысли.

— Угу, — буркнул он.

— Землю знаешь?

Касым собрался с силами и выдавил:

— Знаю… что она твердая.

— Пересохшая, как твоя глотка? — резко бросил халиф.

Касым быстро сглотнул.

Можно было бы шагнуть вперед, заглянуть ему в рот, поглядеть на слюну, но и на расстоянии в несколько локтей слышалось зловонное дыхание. Вместо этого Гарун спросил:

— Паломничество когда-нибудь совершал?

— Угу, — кашлянув, кивнул Касым.

— По дороге Дарб-Зубейда?

— Нет, по морю.

— По морю… — повторил халиф и вздохнул, оглядывая шеренгу, не обращая внимания на остальных, бормоча: — Тонущая рыбка… Тонущая рыбка, больше ничего…

— Не будем забывать, о повелитель, — поспешно вмешался ибн-Шаак, — что в записке с требованием выкупа специально подчеркнуто, что курьеры не должны быть солдатами. Может быть, эти мужчины избраны именно потому, что кажутся непригодными для такой миссии.

— Кажутся непригодными или действительно непригодны?

— Однако повелитель признает предсказание недвусмысленным?

— Признаю предсказание темным.

— Но предыдущие предсказания придают вес каждому слову, о повелитель, — заметил ибн-Шаак, а монах, лихорадочными жестами указывая на страницу в руках писца, требовал переводить дальше.

— Я должен сказать, повелитель, — подтвердил писец, получая возможность читать дальше, — что предыдущие четверостишия предсказывают не только песчаную бурю, но и приглашение сказительницы; и ее похищение, и даже прошлогоднюю снежную метель.

Гарун снова с усилием пожал плечами.

— Все предсказано, да?

— Могу прочесть с начала до конца…

— Не надо, — твердо запретил халиф и вновь задумчиво вздохнул. Как ни противно признаться в душевных предчувствиях, отрицать их тоже не приходится. Необходимо найти отговорку. Пожалуй, анализ подлинности документа поможет подтвердить или опровергнуть предположения и хоть чем-то помочь. Он обратился к дворецкому:

— Отыщи аль-Фальда аль-Набахта, — велел он, имея в виду заведующего отделом рукописей в Академии Мудрости. — Он сумеет кое-что сказать об этом так называемом древнем пророчестве.

Дворецкий еще не успел повернуться, как послышался новый, совсем неожиданный голос:

— Если повелитель правоверных позволит, я со всем почтением… если будет дозволено, могу поделиться своими познаниями на этот счет…

Гарун оглянулся, нахмурившись.

Чернокожий юноша.

— Да простит повелитель мне дерзкие речи, — продолжал мальчик с обезоруживающей искренностью, — я лишь хочу подтвердить верность пророчеств сивиллы.