Энтони О'Нил - Шехерезада

— Несмотря на его невнятные речи, о повелитель, у него убедительные доказательства. Я бы очень желал вашей встречи.

— Принеси мне страницу сюда, я прочту.

— Он с ней не расстанется.

— То есть ты не сможешь ее выпросить?

— По-моему, он ее специально придерживает для повелителя правоверных.

Теперь, после двухлетнего отсутствия, Исхак понял, что безнадежно ошибся. Живые энергичные возражения не скрывают внутреннего недуга. Выпученные глаза, натянутая кожа, бескровные губы, прилипшая к лицу борода, напоминающая увядшую осеннюю растительность, — отравленный вид, точно смерть уже стоит в прихожей, — ив душе Исхака Вспыхнула жалость, Любовь, сильное и болезненное чувство вины. Он бросил этого человека, не догадываясь, как он будет страдать без него. Мысль о том, что его сочли дезертиром, вдруг стала невыносимой.

— Я не боюсь, — уверял себя в сторонке Касым, и Исхака охватила всеобъемлющая жажда примирения, возвращения к приличествующей ему роли — но как это сделать? В позолоченных дверях, куда он смотрел, вновь возник в полный рост повелитель правоверных в воинственном настроении, зашагал, разглядывая всех в лицо, в разлетавшейся на быстром ходу бурде, и Исхак ничего не мог поделать.

Сердце заледенело. Он закрыл глаза. И вновь почувствовал желание — пуще прежнего — оказаться кем-нибудь другим.

Гарун сам себя загнал в угол. Да, хотел повидаться с монахом, а теперь, пережив кровавую тучу, опасался другого нежеланного предсказания насчет своей судьбы. Негодование негодованием, но проявлять нерешительность, выдавать себя бездействием недопустимо. Он попал в затруднительное положение; вдобавок беспокойство за Шехерезаду привело его в крайне нервное состояние. Необходимо решительным жестом покончить со всеми сомнительными вопросами.

— Ну давай тогда повидаемся с твоим замечательным монахом, — буркнул он и ринулся к двери, пока не передумал, — посмотрим на свидетелей собственными глазами.

Энергично ворвавшись в Большой аудиенц-зал, он увидел разношерстную массу отдельно стоявших людей — дворецких, стражу, неровную шеренгу заключенных, слюнявого монаха с диким взором, — и все замерли, напряглись, растерялись от неожиданности и стремительности появления халифа. Сначала он собирался подойти прямо к монаху, стоявшему в сторонке, но в глаза ему первым бросился Таук благодаря своим устрашающим размерам и внешности, поэтому Гарун, привыкший за время военной службы бесстрашно атаковать в первую очередь самую сильную точку, остановился в полушаге и вызывающе посмотрел на него.

— Ты… — фыркнул он. — Начальник моей службы безопасности утверждает, будто ты должен выполнить особую миссию. Гебе об этом известно?

Таук поискал подобающий ответ.

— Более или менее, — вымолвил он.

— Более или менее? Считаешь себя особенным?

Таук не находил слов, что было для него непривычно.

— Ты вожак, да?

— Нет, халиф.

— А кто? — Гарун окинул остальных беглым взглядом, отыскивая подходящую мишень. — Он? — недоверчиво ткнул халиф пальцем в хихикавшего Даниила.

Касым в конце шеренги прокашлялся.

— Я, — заявил он, стараясь выдержать взгляд Гаруна.

Тот оглянулся, презрительно его осматривая.

— И кто ж ты такой?

— Капитан.

— Капитан? — Вопрос звучно раскатился по огромному залу, подчеркивая вложенный в него смысл Гарун раздул ноздри, снова разглядывая семерых заключенных, видя очевидное: потемневшая на солнце, выдубленная муссонами кожа, пошедшая пятнами от солонины, сморщившаяся во время бесчисленных вахт. — Руббан? Морской капитан?

— Угу, — кивнул Касым, уязвленный презрительным тоном.

— Значит, вы все моряки? — воскликнул халиф, будто считал их чистильщиками выгребных ям.

— И хорошие.

Гарун глубоко вздохнул, оглянулся, собираясь сорвать злость на ибн-Шааке.

— Мне нужны воины! — рявкнул он. — Опытные следопыты, разведчики. А ты мне суешь миску мидий.

— Все равно, именно эти мужчины признаны спасателями.

— Теперь ты говоришь без особой уверенности.

— Дело не в уверенности, о повелитель. Этот…

Его перебил серьезный монах, шагнув вперед с помощью палки, изо всех сил стараясь выражаться членораздельно.

— «Чтоб вытащить спасителя из неволи, как булыжник из мостовой»… — процитировал он начало третьей строфы, но так путал слова от волнения, что вполне мог бы объясняться по-китайски.

Гарун, не открывая рта, точно боясь заразиться, разглядывал брызгавшего слюной седовласого старца со смешанным чувством отвращения и благоговейного страха. Мужчина высокий, некогда явно грозный, теперь просто развалина…