Энтони О'Нил - Шехерезада

— Разве он не предсказал мою смерть? Разве я пред тобой не стою в полной целости и сохранности?

— Он предсказал лишь кровавую тучу, о повелитель. Ты приказал привести его утром, но вмешалась сама буря.

— Значит, он предсказал бурю? То же самое сделал мой ворон.

— Он предсказал и похищение Шехерезады. Именно об этом пытался предупредить до того, как было приказано бросить его в тюрьму.

Халиф хмыкнул:

— Тогда как же ему, заключенному старейшей городской тюрьмы, удалось опознать мнимых спасателей?

— Это самое удивительное. По какой-то случайности — я сказал бы, по плану, прославляющему Всеведущего, — всех их бросили в ту же самую камеру, где он сидел на цени.

— Для начала — как они там оказались?

Последовала виноватая пауза.

— Были арестованы по подозрению в убийствах в бане, о повелитель.

Голова отчаянно кружилась, Исхак старался найти чем отвлечься. Но зал обладал силой затягивающего водоворота; взволнованный монах, чье присутствие здесь как бы отмечало некую кульминационную точку; беспокойство Зилла за матерь-сказительницу и его решимость, как всегда, вносят определенную положительную струю; плохо скрытые опасения чуть ли не заставляют Касыма усомниться в собственном превосходстве; естественное смущение и растерянность остальных, питающих единственную надежду не на фатальный, а на благоприятный исход, может быть, даже на вознаграждение — все это его захватывало и засасывало с ураганной силой. В голосе ибн-Шаака, доносившемся из соседнего зала, слышалась беспокойная напряженная нотка, а сдержанное рычание повелителя правоверных рокотало и вспыхивало, как надвигавшаяся гроза.

— В убийствах?

— Они невиновны, о повелитель. Арестованы по ошибке. Брошены в одну тюрьму — в одну камеру — с монахом. Чудесным образом привлекли его внимание, потом мое, теперь твое. Поистине знаменательные обстоятельства.

— Они упомянуты в неком замшелом пророчестве?

— По заявлению монаха.

— Да… по заявлению. Тебе не кажется, что он сделал бы любое заявление, лишь бы выйти из камеры?

Дальнейшие слова заглохли — Гарун, неспособный устоять на месте, повернулся, ушел в сторону. Он на мгновение мелькнул в дверях, позволив присутствующим в аудиенц-зале бросить первый взгляд на самого могущественного во всем мире мужчину.

Исхак замер на месте. Вот тот, кого он каждый день прославлял — «халифат ему покоряется, мир жаждет вскормить материнским молоком», — прежде чем до безумия обозлился на эфемерность жизни, — «тень тучи», — перешел от восторгов к сарказму — «счастлив очнувшийся с сожалением от своих заблуждений, поистине счастлив», — и стихи его превратились в разъяренных ос, безнадежно старавшихся побольнее ужалить халифа — «мы ищем славы, забыв о губительном времени», «ждет нас тихая могила», «вековечное течение времени объявит о нашем уходе», что в конце концов привело его к унижению и вечной истине.

Этого человека он сопровождал в легендарном паломничестве в 803 году. В первых попытках облегчить совесть, отягощенную расправой с Бармаки, Гарун босиком прошел по каменистой пустыне от Багдада до Мекки — слуги непрерывно расстилали перед ним ковер. В священном городе увидели Каабу — судно в кружившемся водовороте правоверных. Увидели низко летевшую стайку птиц, словно старавшихся не бросить тень на святилище. У Арафата увидели толпы, накатывавшиеся друг на друга, как туча на тучу, просительно простирая руки к всемогущему Аллаху с таким самозабвенным рвением, что у водоема было насмерть затоптано множество правоверных, и практически никто не останавливался.

На обратном пути халиф укрылся от палящего солнца под верстовым столбом.

— Ну и что мы увидели? — с болью спросил он Исхака.

— Что за вопрос из уст повелителя правоверных, — ответил Исхак, — когда даже тень верстового столба — дар Аллаха?

— Правда, — мрачно согласился Гарун, — счастливейший тот, кому меньше всех нужно.

— Даже сейчас не поздно.

— Для меня слишком поздно.

— Времени не остается лишь после смерти.

Но Гарун только пристально посмотрел на него с непомерной печалью.

Впрочем, кроме таких редких моментов, намекавших на возможность глубокого взаимопонимания, Исхак был твердо уверен, что Гарун видит в смерти скорее абстракцию, чем реальность — острую приправу, которую легко подсластить вином, сексуальными излишествами, военными походами, песнями.

— У меня есть дела поважнее свиданий со старыми монахами. — Халиф вновь появился на виду.