Энтони О'Нил - Шехерезада

— Хамид.

— Это твое настоящее имя?

— Для чего мне врать? А тем более говорить правду.

Она призадумалась:

— Давно за мной наблюдаешь?

— Много лет, — сказал он.

Она откровенно смутилась.

— Ты хочешь овладеть мною, Хамид?

— Никогда не хотел.

— Почему? Я действительно тебе не нравлюсь?

— Не хочу унижаться.

— Тогда зачем принес такую одежду? Абсолютно неподходящую? Зачем ты это сделал, если не хочешь меня в ней увидеть?

— Подходящая одежда для шлюхи, — просто ответил он.

Она отвела глаза, как бы признав свое поражение, демонстративно огляделась вокруг и спросила:

— Где я сейчас, Хамид?

— Если ты такая умная, то догадаешься.

— Ты уже говорил, что я умная.

— Тогда скоро поймешь.

— Во дворце?

— Здесь теперь твое царство.

— Надолго?

— Насколько возможно.

— Значит, я должна осмотреть его хорошенько, — заявила она и опять пошла к выходу.

Выбора у него не осталось, кроме того, чтобы сделать шаг вперед, с неохотным усилием выскользнуть из темноты, расплести руки змеиным движением, схватить ее за запястье холодными длинными пальцами, рывком дернуть к себе, как бы желая обнять, и столь же быстро оттолкнуть с отвращением.

— Пошла на место, — прошипел он, и она узнала голос, услышанный в бане, но не подала даже виду.

— А где мое место, Хамид?

— На троне, — ответил он. — Что от него осталось.

Она старалась переглядеть его, а он отстранялся все дальше, словно уходил по невидимой тропе туда, где время не имеет значения. Она медленно, недовольно потупилась, постепенно отступила на ковер с грязными разбросанными подушками.

— Не верю, что ты меня убьешь, Хамид.

— Неужели думаешь, будто я раньше женщин не убивал? — Издали голос его казался бестелесным.

Опустившись на подушки, она безнадежно уставилась в пол:

— Многих убил? Моих прислужниц?

Он снова скрылся в темноте, пристально на нее глядя.

— Мы всех убили: евнухов, кочегара и прочих, включая еврея, который нас видел.

Она молчала.

— А ты, хладнокровная сука, слезинки не проронила, — фыркнул Хамид.

И она в ответ фыркнула:

— Думаешь, я до сих пор не знаю, как действуют кровопийцы? Думаешь, никогда раньше не видела, как проливают невинную кровь?

— Не уподобляй меня своему мужу, — разозлился он.

— Разве ты не убийца?

— Я просто исполняю свой долг.

— Который велит убивать невинных?

Он уставился на нее и шепнул:

— Было очень красиво… Безгрешная кровь течет в бассейн. В ней купаешься, она вокруг тебя струится, наполняет сам воздух, сияет с небес.

Она чуть помолчала:

— Вдохновенные речи, Хамид.

— Не ждал, что оценишь.

— Ты пьешь вино гейдара? — спросила она, имея в виду гашиш.

Он помедлил, как бы ища оправдания:

— Какая разница?

Она притворилась смущенной:

— Мне показалось, что я слышу запах.

— У меня свой собственный запах, — ощетинился он. Не менее сладкий, чем твой.

Она проигнорировала замечание:

— И сейчас принял гашиш?

— Не понимаю, при чем тут это.

— Я заметила у тебя под ногами кожицу фаната. Гранаты часто едят вместе с гашишем.

— Ты очень наблюдательна.

— Хорошо вижу подобные вещи.

— Какие? — Он бросил на нее обвиняющий взгляд. — Слабости?

— Характеры, Хамид.

— Характеры, — прошипел он, но в его тоне она подметила нотку гордости.

— Зачем ты принимаешь гашиш?

— Затем, что он безобразное превращает в прекрасное, — с трудом вымолвил он.

— И все-таки не признаешь меня прекрасной?

Он не ответил.

— Я проголодалась, Хамид, — сменила она тему.

— Рядом с тобой финики и вода. Не притворяйся, будто не замечаешь.

— Финики?

— Тут ничего не подносят на пальмовых листьях.

— Женщине нужно мясо.

— Тебе принесут вяленую баранину, молоко, если осталось. Облегчайся в ведро, которое будут выносить каждый день. Вон тряпки для месячных.

— У меня уже месячных не бывает, — сообщила она.

— Никогда с уверенностью не скажешь, — возразил он.

Она тоскливо уставилась в пол:

— Увижу ли я когда-нибудь солнечный свет?..

— Никогда.

— Вообще никогда?

Он равнодушно передернул плечами:

— Твое дело — исполнять мои приказания, а судьба будет следовать моим распоряжениям.

Она отвернулась, словно больше не могла его слушать.

— Да будет тебе известно, — продолжал он, — что сейчас ты была бы мертва. Нас наняли убить тебя. Твое счастье, что мы не питаем особого уважения к нанимателю.

Она молчала.