Энтони О'Нил - Шехерезада

С Шахрияром на это ушло три года, а теперь у нее было мало времени. Удастся ли сократить процесс? Удастся ли его убедить? Что еще для этого потребуется? Хамид заявил во весь голос, будто к ней равнодушен, но сама громогласность подобного заявления свидетельствует о шаткости позиции. Надо сказать — она уже не молода и, при всей своей мудрости, которую так в себе ценит, первым делом не сумела избежать похищения, просто ничего подобного не ожидала. А если бы похитители не пожелали получить выкуп, лежала б сейчас с перерезанным горлом, как все прочие, бывшие в бане. Может быть, в первую очередь недооценила Шахрияра сам по себе дурной признак, — последствия чего могут быть катастрофическими для Астрифана. Если ей действительно суждено к нему вернуться, снова взять под контроль, уничтожить, то больше нельзя его недооценивать. Придется признать, что он найдет способ вмешаться, воспрепятствовать выплате выкупа.

Придется признать угрозу скорой смерти.

о имени Шахрияр знал лишь вожака, называвшего себя Хамидом. Вокруг него, обладавшего дьявольской репутацией, вертелись остальные. Тощий Хамид с диким взглядом, преждевременно постаревший, с полученными в боях шрамами, обладал классическими признаками любителя гашиша — сероватая кожа, налитые кровью глаза, почерневшие зубы, зловонное дыхание. Вор, начавший с простого карманника, быстро превратился в убийцу — обретя со временем известность под пугающим псевдонимом Гашиш, — наполовину реального, наполовину воображаемого наемника, нагонявшего дрожь на солдат, заставлявшего разбойников обливаться потом, а воров прятать краденое. Он много лет гулял по индийским царствам, убивая главным образом ради добычи, но по пути с хорошо рассчитанной дерзостью навлекал на себя обвинения в невероятном количестве преступлений, постоянно на волосок избегая справедливого возмездия. Наконец, в Астрифане его загнали в руины разрушенного метеоритом храма, связали, как дикую кошку, обезоружили и представили для наказания членам царской службы безопасности, со многими из которых он давно имел дело, набивая их карманы деньгами. Тут и вмешался царь Шахрияр, приказав препроводить убийцу в отдельную дворцовую гостиную для личного допроса. Отличительный признак царского статуса в Астрифане заключался в том, что стража повиновалась только после громких пререканий.

Никто не знал, что царь с ужасом и восхищением следит за продвижением Гашиша. По его твердому убеждению, такое искусство непременно заслуживает уважения, независимо от применения, а на редкость профессиональные и слишком эффективные таланты Гашиша нельзя тратить попусту. В гостиной он сделал знаменитому головорезу простое предложение: прощение всех преступлений, по крайней мере, совершенных в Астрифане, в обмен на совершение кое-каких убийств деликатного политического характера, без каких-либо намеков на заказчика Гашиш, теперь называясь Хамидом, пробормотал, что согласен, будто ждал подобного предложения или сам заранее спланировал развитое событий. Первая цель была достигнута — с помощью заинтересованного дворецкого из соседнего царства Хамид был в оковах выведен на границу и освобожден без всяких гарантий. Через месяц он вновь без предупреждения явился в царский дворец, предъявив Шахрияру голову дворецкого в джутовом мешке. Затем царь нацелился выше — в недовольного раджу, — впервые посулив исполнителю денежное вознаграждение. Во время охоты Хамид с такой точностью пустил в раджу стрелу, что никто даже не усомнился в несчастной случайности. Потом царь пришел к мнению, что его мать-осьминожица, сторонница Шехерезады, не должна больше жить. Хамид со вкусом взялся за дело, задушив ее подушками из фазаньих перьев. Тогда Шахрияр задался истинной целью. Прямо ничего не было сказано. Поистине примечательно, что царь официально ничего не приказывал Хамиду, только тайно, двусмысленно, и все же они поняли друг друга, как близнецы-братья. Вспоминая впоследствии, царь старался припомнить критический момент, но не смог и предположил, что он наступил во время самой обычной беседы.

— Уж не демон ли ты, Хамид, не пойму.

— Я и сам не пойму.

— Любого убить можешь?