Энтони О'Нил - Шехерезада

Ночью грянула буря, в окно летел песок, засыпая монаха, он в нем блаженствовал, получив первое подтверждение. «Бог есть Бог», — шептал Теодред, с новыми силами погружаясь в молитвы. Утром прежние сокамерники — в большинстве своем мелкие жулики, члены разбойничьих шаек — уступили место пятерым скандалистам, просоленным морем, которые, видно, ввязались в уличную драку. Сначала он не обращал на них никакого внимания, углубившись в молитвы, издали слушая их болтовню, гадая о событиях, разворачивающихся за тюремными стенами, о том, как собрать спасателей царицы — семерых, о чем ясно сказано в четвертой строфе пророчества, — и заставить сыграть свою роль.

Услышав, что члены команды упомянули Шехерезаду, монах почувствовал, как волосы у него встают дыбом. Они думают, будто она убита, но точно не знают…

«Похищена», — поспешно поправил монах, а они не поверили. В любом случае он слишком много сказал людям, которые ничем неспособны помочь. Сомкнул дрожавшие губы и отвернулся, чувствуя, как колотится удовлетворенное сердце.

Любовно поглаживая пергамент, Теодред припоминал дальнейшие строфы, а когда один из сокамерников назвал другого львом, на миг встрепенулся, задумался, не услышал ли въяве…

Тут дверь камеры распахнулась, под надежной охраной вошли новые персонажи вместе с офицером, приказавшим заключить его в тюрьму… с чернокожим юношей, жаждущим спасти царицу… с угрюмым, но достойным бритоголовым мужчиной… отбившимся от стаи львом… Старого монаха вдруг озарила мысль настолько нелепая, что сперва показалась смешной, и столь перспективная, что показалась божественной. Он сдвинул седые брови, оглядел прозревшими глазами одного за другим семерых членов команды, прислушался повнимательнее, вспомнил то, что они до сих пор говорили… и разрозненные кусочки, вроде заново вырвавшихся на свободу птиц Зубейды, осторожно описав круги, всей стаей ринулись к шатким жердочкам. В неожиданный миг откровения у монаха не осталось никаких сомнений: неопровержимые доказательства — удивительно только, как это он раньше не догадался. Невозможно представить — все семеро ему посланы, брошены к его ногам, а он понял это только тогда, когда их готовятся увести.

Сильней, чем когда-либо раньше, он с трепетом осознал свою миссию.

Та самая семерка. Ему искони суждено было оказаться в нужный момент в нужном месте. Вся его жизнь вела к этому. Он — орудие Бога, и таким родился на свет.

Такова воля Аллаха.

Надо только найти слова.

— Они ни в чем не повинны, — сказал Зилл.

— Твой дядя сможет за них поручиться? — спросил ибн-Шаак.

— Без всяких колебаний. Их можно отпустить. Может быть, они даже помогут.

Ибн-Шаак окинул команду быстрым оценивающим взглядом. Сразу после беседы с халифом в аль-Хульде он направился в тюрьму с намерением безжалостно допросить арестованных. Во дворе вновь случайно наткнулся на Зилла, который держался гораздо серьезнее, чем в Управлении шурты, заявив, что арестованы не преступники, а члены экипажа судна, принадлежащего его дяде… что-то вроде того… и никого они убить не могли, не имели никаких мотивов. Его бритоголовый спутник, похожий на суфия [52] Суфии — приверженцы суфизма, мистического течения в исламе, сочетающего идеалистическую метафизику с аскетизмом. казался непонятно знакомым… преобразившимся исключительно по своей собственной воле… а ибн-Шаак был готов согласиться со всем — с чем угодно, — лишь бы раскрыть проклятое дело.

На протяжении дня начальнику шурты все труднее было сосредоточиться. Он отлично знал, что устранение последствий бури займет всю ночь и спать не придется. Вдобавок оказалось, что приехавшую с визитом царицу похитили прямо из-под носа предположительно неподкупной охраны. Просто повезло, что халиф сразу не отдал приказ отрубить ему голову. Теперь офицеры шурты, стремясь найти козлов отпущения, без всякого разбору арестовывают людей по всему городу, не отличая айвы от артишока. Кроме того, после начала бури у него не было ни малейшей возможности сбегать в нужник, тогда как нужда становилась нестерпимой. Надежду облегчиться в аль-Хульде развеяли суровые упреки халифа, который приказал немедленно удалиться и взяться за дело, а когда он направился в тюремную уборную, его по пути перехватил озабоченный Зилл. Поэтому напряженные кишки бурчали, на лбу выступил пот. Он скрытно переминался с ноги на ногу, пытаясь облегчить страдания, но с каждой минутой все больше мечтал не об осмотре улиц, не о поимке убийц, не о благополучном спасении Шехерезады, а об опорожнении переполненного кишечника.