Энтони О'Нил - Шехерезада

— Непростительно!.. — прошипел он, дочитав до конца, и вдруг взглянул на халифа, словно только что сообразил, где находится.

— Вот именно, — согласился Гарун, взволнованно вздыхая. — Да позволит нам Аллах отомстить.

— Да… возможно…

— Тем временем прошу государя принять мои заверения, что выкуп, естественно, будет выплачен полностью. Царица вернется живой, чего бы это ни стоило.

Шахрияр захрипел и снова побледнел, как будто ему вдруг что-то пришло в голову.

— Н-нет… — задохнулся он, заглядывая в записку, точно ища там ответа. — Аль-Джабаль… легендарный камень… не могу допустить…

— Нет такой драгоценности, которой не стоила бы царица Астрифана.

По правде сказать, история аль-Джабаля темная: по слухам, каждый государь, вырезавший на нем свое имя, умер насильственной смертью. В более куртуазные [51] Куртуазность — средневековая концепция любви, согласно которой отношения между влюбленным и его дамой подобны отношениям между вассалом и его господином (Прим. ред.). времена Гарун сам велел вырезать на внутренней стороне свое имя, потом пожалел о своей дерзкой выходке и поклялся больше его никогда не носить. Фактически он давно искал законный предлог, чтоб избавиться от кольца.

— А деньги! — возмутился царь.

— Ерунда. Совершая паломничество, я за день раздаю много больше.

У Шахрияра затряслась челюсть.

— Нет… повелитель не понимает… я хочу сказать… есть же общие принципы… вечные… даже для царей… — беспомощно лепетал он, брызжа слюной. Гарун еще сильнее растрогался.

«Переживая за судьбу жены, царь все же полон решимости не обременять хозяев, тогда как менее учтивый человек воспользовался бы возможностью их разжалобить», — халиф, смягчившись, задумался, случалось ли ему когда-нибудь так ошибаться в людях.

— Мне бы не хотелось, чтобы государь из-за этого так беспокоился, — сказал он успокоительным тоном. — У него и без того хватает забот. Я, конечно, освобождаю царя от всяких финансовых обязательств, как заповедал Аллах.

До чего приятно оказывать щедрое покровительство.

— Да нет, я совсем не о том. — Шахрияр на мгновение проявил настоящую нетерпеливость. — Нельзя… невозможно идти на поклон к этим людям. Повелитель не знает, как… — Он запнулся, подбирая слова, и потом наконец объяснил: — Я в Астрифане не раз сталкивался с подобными случаями. У нас полиция строгая. Так надо. Это необходимо. Никакие требования выкупа… никакие требования выкупа недопустимы.

— Ценю принципиальную позицию государя, — кивнул Гарун.

— Иначе начнется анархия.

— Похвальная решимость, но когда речь идет о визитерах…

— Нет… это невозможно. — Шахрияр пылко взглянул на него. — Я не допущу. Мой долг не допустить этого. В моем царстве… мы идем на крайние жертвы во имя закона, о ком бы ни шла речь, о нищем или о царице. Вот что нас сплачивает воедино.

— Но Шехерезада…

— …уже считает себя мертвой, — заверил его Шахрияр. — А мои страдания… мои страдания лишь начинаются.

Гарун опешил от такого упорства. От несокрушимой чести. Вряд ли можно было разглядеть подобную личность в вялом государе, с которым он познакомился вчера. Обезоруженный его настойчивостью, халиф мог лишь подчиниться его воле, благоговейно преклоняясь перед благородством.

— Ты храбрый человек, царь Шахрияр, — сказал он.

— Меня закалил опыт.

— Действительно, опыт — отец мудрости.

— И награда для старых воинов, — понимающе улыбнулся Шахрияр.

Последнее замечание озадачило Гаруна, ибо, насколько ему было известно, царь не раз участвовал в битвах. Но не стал расспрашивать.

— Тогда, разумеется, царь позволит использовать вооруженную силу?

У Шахрияра словно кость в горле застряла.

— Чтобы… перебить похитителей? — прохрипел он.

— И спасти Шехерезаду.

Царь снова обмер:

— Но… ведь никто понятия не имеет, куда ее увезли!

— В данный момент никакого. Хотя государь, безусловно, слышал о бариде.

— О бариде?..

Это была знаменитая почтовая служба разведки халифа, идеально усовершенствованная при Бармаки — разумеется, Шахрияр о ней слышал.

— Лучшие в мире всадники и шпионы, — с законной гордостью провозгласил Гарун. — Я каждый вечер получаю от них донесения с шестисот провинциальных почтовых станций. Мимо них никто и ничто не пройдет незамеченным. Как только их проинформируют о сложившейся ситуации, могу сказать с уверенностью, мы через несколько дней обнаружим, где прячутся преступники.