Энтони О'Нил - Шехерезада

— Что… Хамид?..

— Я спрашиваю, откуда ты знаешь?

— Что, Хамид? — переспросила она. — Что знаю?

— Откуда ты знаешь, что я…

Она терпеливо ждала.

— Не прикидывайся, будто не понимаешь, о чем идет речь.

— Действительно понятия не имею, Хамид. О чем же?

Он тяжело сглотнул, стараясь не краснеть, мгновенно нырнув в тень. А когда снова заговорил, голос дрогнул.

— О том, что я кастрат, — выдавил он и снова сглотнул, ибо никогда не признавался в этом ни одной живой душе.

— Хамид… — с притворной искренностью изумилась она.

— Не прикидывайся… — повторил он.

— Поверь, я ничего не знала, Хамид. Я не знала. — Она серьезно на него смотрела.

— Наверняка знала.

— Ничего не знала.

— Догадывалась.

— Никогда даже в голову не приходило.

— Как же тогда пришло? — настойчиво допытывался он. — Чем я себя выдал?

Приметы кастратов были хорошо известны: скрюченные пальцы, преждевременные морщины, зловонный пот, эмоциональная неуравновешенность, случайные промашки в проявлении чисто женских манер… Он старался скрыть это разнообразными способами — с помощью духов, лосьонов, характерного хриплого голоса, мужественной решительности, — но женщине вроде Шехерезады, почти постоянно окруженной евнухами, все эти приемы были досконально известны. Ходили сплетни, будто она сразу после замужества взяла к себе во дворец под видом евнуха могучего раба, который ее обслуживал так, что земля тряслась и кузнечики умолкали во всем Астрифане. Если это была правда, то она способна заставить мужчину сполна проявить красноречивые признаки.

— Я понятия не имела, Хамид, — заверила она, не оставляя сомнения в своей искренности. — И о Халисе тоже не знала, пока во сне не увидела. Откуда мне знать? Для чего мне тебя обижать?

Он не вышел из тени.

Она нахмурилась, вздохнула, притворившись виноватой, потом деликатно спросила:

— Можно… узнать, как это случилось, Хамид? Так же, как с Халисом, на поле боя?

Сокровенные тайны, разбушевавшиеся переживания, которые он столько лет сдерживал, усмирял с помощью травки, никогда еще так не стремились вырваться наружу. И хотя Хамид внешне по-прежнему имитировал сопротивление, ему фактически больше всего на свете хотелось сдаться, потому что она его переделала и сама изменилась. С той самой минуты, как он раскатал ковер, куда она была завернута, Шехерезада стала истинной владычицей мрачных развалин, как будто возлегала в собственной опочивальне, овеваемая опахалами прислужниц. Однако если раньше она дерзила, жалела себя и хитрила, стараясь увлечь его своей сказкой, то теперь наконец отбросила кокетство, предательские уловки — по его мнению, абсолютно естественное развитие событий, — сблизилась с ним так тесно, что его сопротивление рухнуло. Из захватчика он превратился в покорного слугу, допущенного в ближний круг, где она создала общую атмосферу, где ей можно поведать все свои мечты и сомнения, стать нежнейшим любовником, лишенным всякой похоти. Она обнимала его, не касаясь; ласкала, не рассчитывая на отзывчивость, которой он навеки лишился; источала тепло, которое нельзя назвать сексуальным.

— Не могу рассказать… — с большим трудом вымолвил он.

Она уважительно опустила глаза и долго молчала, глядя на свои голые ноги. Он чувствовал необычайную взаимную близость.

— Это было ужасно, да?.. — через некоторое время прошептала она, по-прежнему не глядя на него.

Он не сумел ответить.

— Яйца в сморщенной кожице, поросшей дурацким мхом, — продолжала она, наслаждаясь своим отвращением, — хрящик, который не стоит бросать даже псам… Омерзительный цвет вечного синяка… Не вижу тут ничего привлекательного, Хамид.

Он задохнулся.

— Шахрияр называет свой собственный член «поросенком», — презрительно продолжала она. — Это запрещенное блюдо он подносил мне каждую ночь, но ничто, кроме вынужденной необходимости соблюдать приличия, не заставило бы меня его съесть. Действительно, свинина.

Он был несказанно тронут, прошептав:

— Говорить ты умеешь…

Она почуяла, что в душе он был согласен с ней.

— Но ведь это правда, Хамид? — Глаза ее сверкнули. — Ужасно, что мы подчиняемся прихотям собственных членов. В одном вижу копье, в другом — рану. Глупцы, Хамид, называют любовью кровавый бой между мужчиной и женщиной.

У него пересохло во рту.

— Сколько раз, Хамид, мне хотелось засыпать землей мои раны… Можешь себе представить, что значит чувствовать себя приманкой, мишенью для копья? Думаешь, я когда-нибудь с удовольствием отдавалась мужчине? Скорей мышь подставится под стрелу. Царство охотнее откроет свои врата варварам. Это просто мой долг, Хамид. Это стало моей обязанностью с той минуты, как я пришла к царю. Удовлетворение страсти тирана.