Энтони О'Нил - Шехерезада

Взгляд ее был абсолютно честным. Он проглотил остатки гашиша, чувствуя пульсацию в голове, и проскрипел:

— Я Халис? — Потом, испугавшись, что она не расслышала, переспросил: — Халис — это я?

Вопрос был задан не случайно. В рассказываемой истории оказалось слишком много совпадений: Халис родился богатым, жил в изгнании, был лучником, воином, на войне расстался со всеми иллюзиями, а потом стал кастратом, в точности как Хамид.

— Халис — это я? — повторил он, потому что глаза ее засверкали, и она слишком долго мешкала с ответом.

Наконец, слегка скривила губы, и просто сказала:

— Им может быть кто угодно, Хамид.

Снаружи послышался шум — видно, кто-то, подслушивавший разговор, убежал, но это не имело почти никакого значения. Хамид вглядывался в ее глаза в поисках более определенного ответа. Он смотрел бы в них вечно, но защитный инстинкт заставил его отвернуться и выяснить причину шума. Оставить ее под этим предлогом, а самому подвести итоги, насладиться своим возбуждением.

Внизу поутру было сыро. Соглядатай — наверно, Фалам, — уже скрылся из виду, петляя по извилистой тропинке, но Хамид не погнался за ним, не видя в том смысла. Вместо того уставился в небо, вдыхая полной грудью чистый воздух, чувствуя себя легким как паутинка.

Конечно, она выражалась туманно, но ничего иного и ждать не приходится. Халис в ее сказке до сих пор жив, с ним до конца рассказа ничего не случится. Только он видел в ее глазах правду. С той минуты, как она стала женщиной, мечтает о мужчине, подобном Халису, и теперь ее герой — мечта — воплощается в том, кто стал ее спасителем. В том, кто ее похитил в багдадских банях, избавил от мужниного поросенка, от невыносимого унижения. В том, кто больше всех ее любит, общается с ней без единого слова, увезет еще дальше, позволит завершить рассказ, хотя силой его вытягивать из нее не придется: завтра или послезавтра она будет похищена навсегда. Они вместе исчезнут в заболоченной местности к югу от города, в сотнях тысяч трясин, в зарослях камыша, в лагунах и протоках, пригодных для плавания, где можно затеряться и где каждый охотно поможет им скрыться. Пустятся в нескончаемое путешествие, навеки связанные воедино. Бесконечное счастье.

Хамид стоял на грани вечности.

Взглянул с высокого насеста на город, некогда бывший столицей цивилизации, главным центром науки и магии. А теперь он в запустении, его храмы, обелиски, аркады, дороги для триумфальных шествий принадлежали другой эпохе, внушавшей всему свету благоговейный восторг. Мощные стены и крепостные валы выдерживали налет любых колесниц; он был спланирован столь талантливыми инженерами, выстроен столь опытными строителями, что им удалось обвести вокруг него русло самого Евфрата. Это был порочный город со своими богами и шлюхами, с дымившимися алтарями, золочеными статуями, падшими ангелами, проклятый Библией. Город шумеров, касситов, ассирийцев, персов, халдеев, Селевкидов, Хаммурапи, Набопалассара, Валтасара, Навуходоносора, цариц Семирамиды и Нитокрис. Это был город Мардука и богини любви Иштар, не покорившийся Александру Великому, где его настигла смерть. Он поражал своим великолепием Геродота, Филона, вызывал восхищение Ксенофонта, возбуждал фантазию Бероса. Слишком крупный, поэтому неизбежно навлекший на себя проклятие, слишком свободолюбивый, поэтому покинутый, после чего огромные дворцы, аркады и укрепления быстро разрушились, утонули в песках, населенные лишь проходящими мимо путниками, разбойниками и злыми собаками.

Арабы называли его Бабилима, в истории он известен, как Вавилон, а теперь навсегда стал для Хамида городом Шехерезады.

о реке шли лодки, груженные лесом с армянских гор, келеки с оливковым маслом из Сирии, баржи с кукурузным зерном из Таркита, с дынями из Мосула, легкие грузовые суда с киноварью и медом из Самарии, быстроходные ялики с инжиром и сырами, даже несгораемый боевой корабль, впервые сошедший с багдадской верфи. Тем не менее Юсуф, Исхак и Касым бешено метались в осоке, не находя никого, кто согласился бы сбавить ход, взять их на борт. Мечи спрятали, но их отчаяние говорило красноречивее любого клинка, а случайно наткнуться на другое полуразвалившееся плавсредство не было шансов. До Бабилимы было два дня пешего ходу; над водой кружила саранча…