Энтони О'Нил - Шехерезада

— К-конец света! — каркнул он. Жутко умирать в таком месте.

— Нет, — поправил Исхак в благоговейном восторге и страхе. — Это пески поют…

Он виновато посмотрел на склон, но тело Зилла уже поглотила пустыня.

— Некогда я неустанно учил тебя, — прошептал он, — теперь, мальчик, ты меня учишь.

ще раз окинув взглядом хранилище, Халис объявил:

— Я узнал ковер-самолет, увидел его самым первым, входя во дворец, ветхий, выцветший, лежащий под дверью. Хранитель ковров изумился.

— Как ты догадался? — охнул он, ибо легендарный ковер на протяжении многих веков не опознал никто.

И Халис, улыбнувшись, сказал:

— Ты ведь мне уже говорил, что со времен парфян этот ковер летал через горы, над полями сражений, а за столь долгое время любой ковер износится от пережитого. Как сказал поэт: «Вся жизнь записана на моей коже, И пусть это послужит уроком тому, кто моложе». Только ему надо отдать предпочтение перед прекрасными коврами, хранящимися во дворце, — продолжал Халис, — и теперь я могу потребовать награду.

С тем он вернулся на крыльцо дворца, склонился над легендарным ковром, готовый немедленно пуститься в путь, но Хранитель ковров не собирался легко расставаться с сокровищем.

— Ты кое-что позабыл, — сказал он. — Хотя пророчество велит мне отдать ковер опознавшему, оно же утверждает, что ни один мужчина на свете его не получит. — И выхватил меч. — Если это означает, что я должен убить тебя, так и будет.

— Придержи свой меч, добрый человек, — остановил его Халис. — Я с тобой биться не собираюсь.

— Тогда как же хочешь забрать ковер, — спросил Хранитель, — если ты явно мужчина?

— Может быть, с виду я настоящий мужчина, — согласился Халис, — а в точном смысле слова нет. И, спустив шаровары из дельфиньей кожи, продемонстрировал Хранителю, что он кастрат. — Я лишился мужского достоинства, — объяснил Халис, — на поле боя в Абиссинии, пораженный пикой соперника. Поэтому, как видишь, сколь бы мужественным ни был мой внешний облик, я давно уже не могу называться истинным мужчиной. И поэтому заберу легендарный ковер, необходимый для исполнения моей великой миссии, чего явно желает Аллах.

И Халис приказал ковру лететь к цели, к развалинам города, где держали Шехерезаду, и ковер сразу дрогнул, поднял его, стоявшего на ногах, с земли, и вылетел из дворца, воспарил высоко над городом, направляясь к…

— Что, Хамид?..

огда команда вышла со временем из пустыни, ни у кого уже не оставалось ни одной мечты, не было никакого понятия, где они находились, никакого желания что-нибудь делать, кроме того, чтоб напиться живительной воды на укрепленном пункте, представшем перед красными воспалившимися глазами, как сон.

На протяжении второй ночи в великой пустыне Нефуд барханы становились все ниже, пески мельче, светлее; сразу после рассвета их обнадежил первый признак спасения: лениво порхавший над головами рябок, выпустивший из клюва струйку воды, брызнувшую на кожу. Не чувствуя собственных тел, ни головы, ни ног, они карабкались по пыльным сыпучим барханам, оставив позади Сафру, в своем маниакальном стремлении к жизни; кубарем скатились с гребня, непонимающе щурясь на бак, обмазанный известкой, превосходивший великолепием любую багдадскую мечеть. Ринувшись к нему с проворством охотников за сокровищами, обнаружили, что внутри бак разгорожен на секции, разделенные крестообразными столбами, в каждой имеется несколько скважин, открывавшихся в расположенный ниже резервуар. Бросились к ближайшей, вцепились в кожаные ремни, начали поочередно их перехватывать, вытаскивая ведро целую вечность. Тепловатая вода выплескивалась через край на запыленные руки, они черпали ее горстями, жадными глотками, пили горьковатую жидкость, которая сквозь воспаленные горла текла в желудки, превращаясь в пар; плескались, едва не теряя сознание от первого потрясения, а когда поглотили достаточное для возвращения к жизни количество жидкости, чудесным образом оросили пищеварительную систему и вышли наружу, вдыхаемый воздух уже не казался смесью супа и солнца, на спинах уже не висели раскаленные камни; пот снова, как слезы, выступал из кожи.