Энтони О'Нил - Шехерезада

— Знаешь, что за караван это был?

— Нет, слишком далеко.

— Не слышал, среди них нет какой-нибудь… пленницы? — спросил Юсуф, чтоб раз навсегда разобраться с теорией Касыма о том, будто Шехерезаду похитил Калави.

Бедуин вновь нахмурился.

— В шайке духа?

— Да. Нет там кого-нибудь необычного?

— Сказительницы, — подсказал сзади Зилл. — Нет с ним рассказчицы?

— Рассказчицы? — Мысль явно показалась бедуину нелепой. — Он в историях не нуждается. Он сам себе история.

— А в Багдаде не был недавно? Или кто-нибудь другой из его шайки?

— Он не покидает пустыню.

Неприятное сообщение для команды, особенно для Касыма. Они действительно сбились с пути. Ну теперь хоть скоро можно будет подкрепиться.

— Зачем он нападает на караваны? — поинтересовался Юсуф.

— Одни говорят, ради ценностей, другие — из-за слабости к красивым женщинам, третьи думают, ищет провизию, кое-кто считает, будто попросту страх нагоняет. По-моему, все верно, но главное — ради провизии.

— Значит, ему нет нужды убивать?

— Он убивает, чтобы продемонстрировать всему свету бесстрашие.

— Перед чем?

— Ветер носит слухи. Говорят, багдадский халиф собирается очистить пустыню от духа. Заплатит враждебному бедуинскому племени, чтоб на него напали и окрасили пески его кровью.

Команда молчала.

— Не слыхали? — спросил бедуин, как бы желая получить подтверждение.

— Ничего не слышали, — честно ответил Юсуф. — Твое племя согласилось бы совершить налет, если б ему посулили деньги?

— При таком налете много мужчин погибнет. Деньги должны быть очень большие.

— Если дух Калави действительно враг народов пустыни, то награды не требуется, — заметил Юсуф.

Бедуин прищурил молодые глаза.

— Ты умен, — заключил он, как бы уличив вора в слабости. — Но я еще не все объяснил. Видишь ли, ни один бедуин не возьмется с охотой исполнять распоряжения Аббасидов, которые позабыли, что без нас не было бы Города Мира. И теперь отвернулись от нас, набрав в армию чужестранцев. Предателям нам служить некогда. Предлагать нам деньги оскорбительно.

— Но ты все-таки думаешь, что найдется согласное племя?

— Лишь при одном условии — если денег будет так много, что Аббасиды понесут немалый ущерб.

— Наверно, поэтому духу позволено жить. Он наносит урон Аббасидам.

— Дух всем наносит урон.

— Но все-таки порой служит общему делу, — добавил Юсуф. — Вы же, в конце концов, гордый народ.

Бедуин подтвердил с неожиданной горечью:

— Думают, что мы не знаем, как в городах над нами потешаются. Как поэты смеются… Мы слышим.

Юсуф услужливо процитировал особенно обидные строки:

— «Пускай себе пьют молоко; позабудем о тех, кому неведомы тонкие наслаждения…»

— Абу-Новас, — к его удивлению, сразу же угадал бедуин. — Он с нами путешествовал. Пользовался гостеприимством. А теперь на нас мочится.

— Ты знаком с багдадской поэзией?

— С той, что чего-нибудь стоит. Пишут, сидя во дворцах, не имея понятия о трудностях жизни. Никогда ее даже не пробовали.

— А Абуль-Атыйя? — допытывался Юсуф. — Что о нем скажешь?

Бедуин фыркнул:

— Это имя ничего мне не говорит. Но если он поэт, значит, ничем не отличается от остальных, пусть горит в адском пламени. И все прочие, кто нас высмеивает. Имитаторы, шуты, сказители — да постигнет всех смерть.

Он говорил с такой открытой ненавистью, что вся команда в страхе молчала. Час за часом ехали по бесконечной цепи песчаных барханов, до невероятности похожих друг на друга, причем бедуин ни разу не споткнулся, не сменил шаг, не издал ни единого звука. Спутники старались не отставать. В море никогда не бывает такой абсолютной тишины.

— Карат-Тук, — прошептал наконец бедуин, когда в поле зрения появилась древняя столовая гора, выступавшая из песков отдельными плитами. — Лагерь неподалеку.

— Почему ты развязал верблюдице пасть? — неожиданно поинтересовался Юсуф.

Бедуин нахмурился.

— Я просто припомнил, — добавил Юсуф, — что когда мы тебя впервые увидели, пасть у нее была завязана.

— Ну и что? — с недоумением переспросил бедуин.

— Почему ты ее развязал?

Бедуин хмыкнул, как будто счел вопрос глупым.

— Развязал, потому что мне больше не надо, чтоб животное молчало.

— А раньше зачем было надо?

— Чтоб оно не издавало ни звука. Я следопыт.

— А зачем ты за нами следил? Ради предосторожности?

Бедуин не ответил.

— У меня вдруг возник еще один вопрос, — продолжал Юсуф. — Почему ты даже не спросил, что мы делаем в пустыне?